Риверстейн
Шрифт:
Я закрыла глаза. Я не буду сейчас ни о чем думать. Ничего нет, кроме этой минуты, кроме засыпающей на моих руках Ксени, кроме исчезающего ее дыхания. Кроме ветра в соснах, который шелестит, сливаясь с этим дыханием. Кроме тонкого месяца, смотрящего на нас сверху. Кроме бескрайнего, необъятного ночного неба с россыпью звезд.
Я хочу, чтобы ей приснились хорошие сны. Как в добрых сказках, которые мы так любили в детстве.
— … Спите, сосны, говорит он, надо спать… чтобы завтра в небо ветвями врастать…чтобы
Я прижалась щекой к щеке подруги. Тонкая. Как молодая сосенка. Мне всегда она представлялась такой: упругим, налитым жизненным соком деревцем с блестящей янтарной смолой.
— …Будет завтра солнце согревать… и птицы петь… река звенеть, сверкать… будут травы пахнуть, а пока… надо спать. Всего лишь надо спать…
Слова незатейливой песенки закончились, как закончилось и Ксенькино дыхание. Огромная, невыносимая тяжесть навалилась на меня, придавила неподъемным камнем, высосала силы, не позволяя глаза открыть. Я решила, что тоже умираю. «Вот и хорошо», — устало подумала я. Хорошо. Потому что открывать глаза не хотелось. И я просто застыла, сжимая в руках мертвую Ксеню.
Сознание возвращалось в мое тело медленно, с натугой. Словно раздумывало, нужно ли ему такое никчемное тельце или поискать, что получше. Получше поблизости не оказалось и пришлось — в мое.
Я открыла глаза, силясь понять, где я. Бок придавило что-то тяжелое, не давая повернуться. Я обозрела каморку. За столом, положив голову на сложенные руки, спит Данина. Неудобно, кособоко, словно заснула внезапно там, где сидела. Пошевелилась, заворочалась, словно почувствовала мой взгляд. Неловко повела затекшей шеей.
— Ветряна? — прошептала она.
Я скосила глаза. За мутным окошком вставало солнце, бледные солнечные зайчики лениво плескались в пузатых склянках и блестящими лужами посверкивали на досках пола.
Шевельнулась. Руку закололо иголками, как бывает от долгой и неудобной позы.
Ксеня…
Я все вспомнила. Вспомнила и меня замутило от осознания потери, от того непереносимого, что булькало в горле и хрипом рвалось из нутра.
Данина неуверенно поднялась.
— Ветряна…
Я стиснула зубы, пытаясь задавить то, что грозило меня затопить слезами, и повернула голову.
— И чего ты на мне разлеглась, — недовольно спросила мертвая Ксеня, уставившись на меня темными, как вишни, глазами, — ты мне все внутренности своими костями отдавила, кляча полудохлая!
Кажется, я все же заорала. И Данина тоже.
Потому что в дверь забарабанили, и кто-то из коридора тоже заорал дурниной:
— Эй, что у вас там происходит? Ломайте, дверь! Выносите мертвяков! Несите факелы! И сжечь, сжечь, а не то все мы тут от гнили падем! Пришла погибель наша за согрешения и мысли нечестивые, пришли духи скорби
И пока мы с Даниной таращились на Ксеню, та деловито поправила серую ночную рубашку, впихнула босые ноги в сапоги, и распахнула дверь.
— Оо!!! — завыл Аристарх, получивший по носу, — двойница, чур меня, чур!! Умертвие восставшие, нежить, уууу!!!!
За ареем толпились испуганные воспитанницы и привратник, вооруженный колченогим табуретом. За ними кучкувались наставницы. На безопасном расстоянии блестела глазами мистрис Божена и постукивала кончиком хлыста по голенищу сапог Гарпия.
Появление Ксени с распущенными волосами и в длиной, до пят рубашке на фоне освещенного проема двери произвело эффект взрыва: послушницы завизжали, Аристарх завыл, привратник бросил табурет и дал деру, а наставницы истово замахали руками, осенняя себя божественным полусолнцем.
Ксеня застыла. Толпа тоже.
— Я извиняюсь, конечно… но что это вы все тут делаете? — изумилась Ксеня, — и кто тут, простите, мертвяк? — И осмотрелась заинтересовано.
— Ты…мертвяк и есть! Нежить восставшая…
— Я?? — поперхнулась Ксеня и уточнила с искренним участием, — Учитель, вы с ума сошли?
Все как по команде воззрились на Аристарха. С вытянутыми руками, всклокоченной бороденкой и вытаращенными глазами он так точно соответствовал образу скаженного, что Божена не выдержала, хмыкнула. Вслед за ней смешки раздались в тесных рядах послушниц.
— Умееертвие!!!! — завыл Аристарх не совсем уверено, особенно напирая на букву «е». Сходство со скаженным козликом стало полным.
Кто-то уже откровенно хихикал.
Резкий властный голос остудил всех, как ушат ледяной воды, вылитой за шиворот.
— Будьте добры, объяснить, что здесь происходит!
Мы в едином порыве вытянулись струночку. Ксеня посторонилась, пропуская в каморку высокую и прекрасную в своей ледяной красоте женщину, урожденную графину Аралтис, мать-настоятельницу нашего приюта Селению Аралтис Гриночерсскую.
В нашем приюте сейчас проживают около сорока воспитанниц. От самых маленьких, пятилетних (девочки младше пяти лет содержаться в другом приюте, в Загребе, а потом их перевозят к нам), до выпускниц. И восемь наставников, семь женщин и Аристарх.
И все мы, как один, испытываем трепет и благоговение, переходящее в священный трепет перед нашей матерью- настоятельницей.
Леди Селения необычайно красива. Высокая, светловолосая, с прозрачными зелеными глазами, похожими на драгоценные изумруды или глубокие воды горного озера. Кожа ее светла, как снег, брови прочерчены так красиво и тонко, словно их нарисовал художник, губы яркие. И хоть красота ее похожа на красоту острой льдинки, оторваться от созерцания ее невозможно.
Мы одинаково сильно восхищались ее и боялись ее.