Ритуал
Шрифт:
Не ведая зачем, Юта побрела в покои фрейлин.
Она шла и трогала лепные завитушки на стенах, вздыхала, пыталась достать до носа кончиком языка — благо коридоры были пусты и никто не мог определить, к лицу это Юте или не к лицу. Остановил ее доносящийся откуда-то негромкий разговор; Юта узнала голос матери и завертела головой, пытаясь определить, откуда слышится беседа…
— …и в этом есть и наша вина, — со вздохом призналась кому-то королева.
Юта, помедлив, повернула на голос и оказалась в комнате, перегороженной тяжелой портьерой. Там, за бархатной стеной, королева выслушивала ответ своей
— Вряд ли, ваше величество. Вы не обделили ее ни заботой, ни любовью.
Сердце Юты на секунду остановилось, чтобы тут же забиться смятенно и беспорядочно.
— Звездочет утверждает, что весь день будет великолепная погода, — фрейлина, похоже, пыталась направить разговор в другое русло.
Королева вздохнула громко и удрученно:
— Ах, дорогая… К ее лицу, к ее фигуре еще и скверный характер, раздражительность и упрямство… Придется посмотреть правде в глаза — она так никогда и не выйдет замуж.
Юта бесшумно повернулась и вышла в коридор. Пробегавший паж со шляпной коробкой испуганно от нее шарахнулся.
Нет, она не станет плакать. Тысяча горгулий! Если бы она ревела каждый раз по любому поводу…
Она брела дворцовыми коридорами, как слепая. Слезы комом стояли у нее в горле.
Во дворе радостно возопили трубы — августейшие гости наконец прибыли. Королевская чета из Акмалии с дочерью Оливией и престарелый король Контестарии с сыном…
Юта всхлипнула.
Сидя на траве в опустевшем дворцовом парке, она решила, что больше никому не испортит праздника. Она… уйдет навсегда. Прямо сейчас.
Ей стало немного легче.
Это была ее любимая игра — В-То-Что-Я-Ухожу-Навсегда. Юта играла в нее, когда не душе становилось совсем уж скверно.
Снова запели трубы. Юта поднялась и, сутулясь больше обычного, побрела к воротам.
Она отправляется в изгнание, она больше никогда не увидит мать, отца, Вертрану и Май. Она никогда не вернется в старый парк, хранящий воспоминания о ее детстве.
Сначала Юта шла довольно решительно, но, с каждым шагом все более проникаясь горечью своего изгнания, в конце концов совершенно искренне в него уверовала, растрогалась до глубины души, и, пробормотав непослушными губами: «Мамочка, любимая, прости» — разрыдалась в объятиях старого платана. Жалобно зазвенело золотое солнце на шляпке, ударяясь о стеклянные звезды.
Слезы помогли ей обрести душевное равновесие.
Усевшись на кромке тихо ворчащего фонтана, Юта опустила подбородок на стиснутый кулачок и глубоко задумалась.
Воистину, если твой нос чуть длиннее, чем принято, рот больше, чем люди привыкли видеть, а ростом ты под стать королевскому гвардейцу — тогда, милостивые господа, времени на размышления у вас предостаточно. Почему-то при слове «принцесса» все расплываются в улыбке и спешат добавить «прекрасная», а если принцесса чуть менее хороша, чем хотелось бы — тут, представьте, и обиды, и горькое разочарование.
В глубине парка застучал дятел — Юта прислушалась и рассеянно улыбнулась. Интересно, как бы дятел ухитрялся долбить кору, обладай он маленьким носиком Вертраны!
Юта удовлетворенно потрогала свой нос и улыбнулась шире. Впрочем, улыбка ее быстро погасла.
Вертрана… Совершенно незачем было на нее орать. Гор-ргулья, у нас не так много сестер,
Твердо решив сказать сегодня Верте что-нибудь очень приятное, Юта успокоилась.
В чаше фонтана сновали золотые рыбки; Юта сунула руку в теплую, чуть зеленоватую воду, и рыбки тут же принялись тыкаться рыльцами ей в ладонь. Интересно, а как рыбы дышат под водой? Когда-то в детстве Юта тоже попробовала — и чуть не захлебнулась…
Не выдержав щекотных прикосновений, она рассмеялась и выдернула руку, подняв целый дождь разноцветных брызг.
Да, тысяча горгулий, ее нос действительно похож на шило, но, дорогие мои, он способен различать запахи пяти сортов роз, не говоря уже о сыре и мясных подливах! А глазам не величина важна, а зоркость… Губы мы больше кусать не будем, найдутся кушанья и получше, да и горбиться не стоит… И уж конечно, маме придется взять назад свои слова и о раздражительности, и об упрямстве. Десять тысяч горгулий, да разве принцесса Юта не сможет взять себя в руки!
На дворцовой площади снова запели трубы. Юта подскочила, как ужаленная: а ведь Остин-то, наверное, давно приехал!
Она заглянула в воду фонтана — нос и глаза уже никому не могли выдать ее слез — и, подобрав платье, поспешила во дворец.
Посреди самшитовой аллеи ее окликнули. Звонкий голосок Май наполнял, казалось, каждый уголок парка:
— Юта, Юта! А вот ты где!
Рассмеялись несколько молодых голосов.
Юта обернулась.
По дорожке, усыпанной морским песком, важно шествовали Вертрана в обнимку с акмалийской принцессой Оливией, вокруг них весело носилась Май. Наперсница Оливии — а у Оливии была наперсница! — торжественно, как маршальский жезл, несла яркий летний зонтик, а чуть приотстав, шел, жуя травинку, контестарский принц Остин.
Юта на минуту задержала дыхание. Она не видела Остина почти полгода — он загорел, стал, кажется, еще выше ростом и шире в плечах. Воротник тонкой белой рубашки открывал шею и ключицы, и видно было, как покачивается в такт ходьбе камушек-талисман на золотой цепочке.
Юте захотелось убежать, но вместо этого она улыбнулась как могла приветливо и шагнула вперед.
— А где же ты была?! — весело выкрикивала Май. — Церемония встречи, оркестр… А ты знаешь, какая у Оливии карета?!
— Папа заплатил десять мерок золота, — нежным голоском сообщила Оливия, и, если младшие Ютины сестры считались хорошенькими, то акмалийская принцесса слыла красавицей далеко за пределами своего королевства. Сейчас она была в ослепительно-золотом, платье струилось по ней солнечными водопадами, на шляпке красовался золотой лебедь с настоящими перышками и янтарным клювом.
— Привет, Оливия. Привет, Остин, — пробормотала Юта.
Остин заулыбался — привычно обозначились ямочки на смуглых щеках.
— Почему тебя не было на церемонии, Юта? — негромко спросила Вертрана.
Юте тут же расхотелось говорить ей приятное.
Оливия предположила все тем же нежным голоском:
— Юта, наверное, не любит гостей…
Наперсница ее почему-то хихикнула.
Вертрана вдруг страшно расширила глаза:
— Твое платье! — прошептала она с ужасом, и, проследив за ее взглядом, Юта обнаружила пятна на розовом шелке — следы от раздавленных травинок.