Ритуал
Шрифт:
В недрах палатки он видел, как Дом лежит в тишине, подложив рюкзак под больную ногу. Никакого ответа.
Хатч поднял голову и, хмуро посмотрев на Люка, покачал головой. — Не сейчас, — беззвучно произнес он.
Люк кивнул и вздохнул. Потом посмотрел на темную крышу из древесных ветвей и тяжелых мокрых листьев, под которой они расположились. Отдельные ветви и сучья объединились в чернильно-черный полог, сквозь щели в котором проглядывали крошечные фрагменты бледного неба. Люку на лицо упали мелкие брызги. По земле размеренно стучали тяжелые дождевые капли. Вода всегда находила к ним путь.
— Все готово,
Фигуры в палатках зашевелились. Дом застонал, потом высунул руку из-под навеса. В ней была металлическая миска. — И не скупись на сосиски. Даже если они со вкусом мошонки.
Хатч ухмыльнулся. — Мне пришлось добавить в соус кое-что для густоты.
У Люка не было сил, чтобы смеяться. Фил включил в палатке фонарик, чтобы найти посуду.
— Потом запьем кофе.
Рот Люка наполнился слюной. Даже, несмотря на сухое молоко, которое никогда до конца не растворялось и пакетики сахара, спертые ими из хостела в Кируне, одна мысль о кофе вызывала в нем ребяческую радость.
Они ели быстро и шумно, чуть не рыдая над тарелками, когда, как голодные кошки, слизывали с них остатки жидкости. Кастрюли были грязными с вчерашнего вечера, и засохшие остатки пищи чувствовались на языке.
— Пожалуй, это лучшая еда, которую я когда-либо ел, — сказал Хатч, когда все закончили. Тон его голоса был легче и теплее, чем днем.
Люк хотел сказать, что никогда не стоит упускать из виду простые вещи, которые на самом деле имеют значение. Но передумал. Он сомневался, что кому-то в лагере еще интересно то, что он думает. Сейчас все испытывали рядом с ним неловкость. Он чувствовал это всякий раз, когда пытался заговорить с ними после стычки. Интуитивно ощущал исходящее от них напряжение, во время расчистки площадки для лагеря и установки палаток. Обе задачи выполнил большей частью он, но его усилия остались незамеченными. Вновь появившееся беспокойство, что его превращают в изгоя, перерастало в раздражение.
Он закурил сигарету и снова задумался о том, почему стал крайним с момента их встречи в Лондоне шесть дней назад. Шесть дней? Казалось, что прошло гораздо больше. Он заглянул в пачку и прищурился. Осталось всего восемь сигарет, а потом он залезет в неприкосновенный запас табака для самокруток, 12,5 граммов «Драма». Без табака он сойдет с ума. Он в любое время променял бы еду на сигареты.
Он занервничал и вздохнул. Что-то и вправду случилось с ним к тридцати годам. Что-то, отдалившее его от других людей, не только от друзей, но и от обычной мирской суеты. Он начал замечать, как переглядывались окружающие, стоило ему открыть рот. Как ухмылялись, когда он входил в офисы или на склады, где работал. Он нигде подолгу не задерживался и переходил на другую работу, тоже не приносящую удовлетворения. Его все реже стали куда-либо приглашать, а потом, когда ему стукнуло тридцать два, и вовсе перестали. Лишь слабые и незащищенные женщины, казалось, чувствовали себя комфортно в его компании, хотя питали к нему незначительный интерес, разве что видели в нем поддержку. К тридцати четырем он был одинок. Одинок по-настоящему.
Еще в Лондоне и Стокгольме, перед походом, пока он не стал общаться с одним Хатчем, всякие попытки заговорить с коллективом рассматривались, как совершенно неуместные комментарии, либо просто игнорировались. Никто даже не пытался поддержать выдвигаемые им предложения. Чаще всего следовало молчание, а потом остальные трое снова возвращались к своей дружеской беседе. Он лишь мешал им своей речью.
То, что он настолько отдалился от своих старейших друзей, озадачило его и глубоко ранило. Это могло закончиться тем же, что случилось с ним в Лондоне, спустя несколько лет, проведенных в городе. Он знал, как город может изменить любого. А может, он всегда страдал фундаментальным разобщением с другими людьми, и не замечал этого в молодости? Он не знал ответ. Да и слишком устал, чтобы думать об этом, тем более анализировать. Да нахрен, что ему терять? — Дом, послушай. Сегодня утром… — Люк глубоко вздохнул.
Лежащий в палатке Фил отвернулся в сторону, спиной ко входу. Хатч был все еще занят кипячением воды для кофе, но это напряжение казалось Люку почти невыносимым.
— Извини, дружище. Я хочу сказать, что мне очень жаль. Я насчет сегодняшнего утра. Это было просто… неприемлемо.
Какое-то время Дом не отвечал. И с каждой секундой молчания вокруг лагеря будто сгущался холодный воздух. Когда он заговорил, его голос был спокойным, — Что было, то было. Но засунь себе в жопу свои извинения. Мне они не нужны. И пока не встанет ребром вопрос нашего выживания, я не обмолвлюсь с тобой ни словом до самого дома.
Люк посмотрел на Хатча, который недовольно поморщился и поджал губы, но продолжал заниматься приготовлением кофе.
Люка бросило в жар. Голова закружилась. Его душили эмоции. Все накатило снова. Жалость к себе. Гнев. Сожаление. Горло сдавило, как при свинке, переполнив рот привкусом железа. — Ладно.
— Ладно, так ладно. И клянусь, если подойдешь хоть к кому-то из нас снова, мало тебе не покажется.
Они что, разработали стратегию защиты от него? Обсуждали его? Конечно, обсуждали. Когда он уходил на разведку. Драка была прекрасным поводом для прений.
— Как будто ты не виноват. — В нем снова заговорил инстинкт. Тот ужасный инстинкт, который он едва мог контролировать, если чувствовал себя оскорбленным. Честно говоря, так было каждым утром в лондонской подземке, а потом большую часть дня на работе в магазине подержанных пластинок.
— А? Разве я тебя провоцировал? На то, что ты сделал? Разве заслужил это? Психопат чертов!
— Дом, — строгим тоном сказал Хатч.
— Перестань, Люк, — сказал Фил. — Просто перестань. На сегодня хватит.
— Да пошел ты, — неосознанно вырвалось у Люка.
— Опять за старое, — сказал Дом.
Люк глубоко вдохнул. Сделал паузу. Посмотрел на кончик сигареты. — Ты с самого Лондона меня достаешь. Думаешь, мне не надоело терпеть твои шуточки?
— Ох, ты, бедняга, мать твою.
— Зачем ты опять меня унижаешь? Зачем?
— Завязывай, Люк, — сказал Хатч устало.
— Почему? Почему для вас всегда слишком утомительно слушать меня? Я что, говорю что-то неуместное или глупое?
— Может и так, — сказал Дом.
Люк проигнорировал комментарий, зная, что Дом пытается отыграться на нем за унижение, испытанное во время драки. — Поверить не могу, что раньше мы были друзьями.
Дом не утихал. — Мы больше не друзья, так что не напрягайся.
Внезапно у Люка исчезло всякое сожаление о нанесенных Дому побоях. — Какого черта я делаю здесь, с вами? Эта мысль не покидала меня с того момента, как вы все появились у меня в квартире.
Дом приподнялся на локте, и Люк увидел его напряженное лицо в темном проходе палатки. — Может, ты должен был уже тогда что-то сказать, и избавить нас от своего общества на эти дни.