Рис
Шрифт:
Дотянувшись с кровати до туфель жены, У Л ун бросил их в двери.
– Приперлись чего? – пересилив нещадную боль, У Л ун вз ялся разглядывать сломанный палец. – Жена с мужем лаются, прочим нет дела. Катитесь отседова!
– Думаешь, повод нашел? – продолжал сотрясать дверь хозяин. – Пираты тебя подстрелили, считаешь, что я виноват. Ну а есть у тебя доказательства? Нет у тебя доказательств!
– Вот вам доказательство! – с мрачным смешком У Л ун выставил ногу. – Мне дочь твоя палец на правой ноге раскусила. Ходить не могу, а работать на вас и подавно! Кормите задаром.
Бросившись к двери, Чжи Юнь отомкнула задвижку и, выскочив вон, стала, топая ножками и безутешно рыдая, мутузить отца по плечам:
– Вы почто же меня за мужлана отдали? За эту скотину, за пса деревенского...
Вмиг онемевший хозяин бессильно качался под градом ударов. Ци Юнь осветила покои, задула свечу и пошла восвояси, бурча:
– И кого тут винить? Чай, сама за него захотела. Себя и вини. Поделом.
Глава VI
Зима для Чжи Юнь стала долгим мучительным сном. В своё время на улице Каменщиков она слышала толки старух, утверждавших – на месяце так на четвертом беременность легче всего прерывается выкидышем. А уж если мужик будет бить... Чжи Юнь нароч ито сердила У Л ун’а, и после терзавших убийственной мукой ночных представлений ей вправду казалось, что мерзкий кровавый комок вот-вот выпадет в жерло ночного горшка. Но всё было тщетным. Она ощущала, как плод, разрастаясь в глуби её чрева, порою шевелится, еле заметно пихая в утробу стопой или слепо цепляясь ручонками за жировые слои и набухшие кровью сосуды.
Чжи Юнь на исходе зимы разнесло. На припухшем лице расползлась желтоватая «бабочка» [22] . Остолбенело глазея на давку у стойки торгового зала, Чжи Юнь иногда восседала в углу за прилавком, напоминая своим отрешенно-подавленным видом покойную мать. Что б ыло на сердце её, неизвестно. Быть может, совсем ничего. Она, как и прежде, ходила в едва налезающей, годы назад ей подаренной шубке. Хозяйки, всегда порицавшие платья, румяна, манеры Чжи Юнь, говорили, что та напоказ-де готова надеть что угодно. Или совсем ничего не надеть.
22
«Бабочка» – хлоазма.
Как и прежде, Чжи Юнь обожала прогулки по торжищу Птиц и Цветов. Как-то раз, выбирая гвоздики, она разглядела почтенного Лю, что стоял у лотка продавца редких птиц в окружении сонма подручных. Просунувши руку в просторную клеть, досточтимый ощупывал клюв попугая. Желая с ним встречи и в то же мгновенье стремясь не попасться ему на глаза, Чжи Юнь с вдруг забившимся в странном волнении сердцем прикрыла цветами лицо. Меж лотков разливался людской суетливый поток, а Чжи Юнь всё стояла на том самом месте, пока досточтимый, взяв н аруки клеть, не направился к ней. Слуги двинулись вслед, и один из них, старый знакомый, немедленно скорчил глумливую рожу.
– Когда успела брюхо отрастить? – досточтимый, взглянув на обтянутый платьем живот, ухмыльнулся, явив полный рот золотых, ослепительно желтых зубов. – Вот же бабы: дурнеют, моргнуть не успеешь. Где был цветок, теперь дерьмо собачье.
– Дурна, не дурна: разве дело твое? – отвернувшись,
– Говорят, за бродягу какого-то вышла, – взгляд господина скользнул по округлостям тела Чжи Юнь. – Что за барышня! И за бродягу. Такое несчастье.
– Да хоть бы за псину: тебя не касается. Ты мне никто!
На зов господина от мусорной кучи примчался заморской породы кобель, взявшись жадно лизать досточтимому туфли.
– Коль хочешь за пса, я могу своего предложить. Он уж всяко бродяги покрепче.
Чжи Юнь громко сплюнула наземь:
– Скоты, даже ссорится с вами противно.
Она развернулась, хотела уйти, но достойнейший Лю преградил ей дорогу объемистой клетью. Подпрыгнув от страха, сидевший внутри попугай ткнул ей в грудь своим скрещенным клювом. Чжи Юнь, оглушительно взвизгнув, отбросила клеть от себя:
– Отцепись! Я тебе ничего не должна.
– Ты зачем кипятишься? Сейчас моя птичка тебя успокоит.
Подняв клеть повыше, достойнейший Лю перевел взгляд с пунцового лика Чжи Юнь на зеленые перья:
– Ученая птица. Что ей ни скажу, всё за мной повторяет.
Погладив крыло попугая, он сдавленным голосом крикнул:
– Дешевка, дешевка...
– Дешевка, дешевка, – ученая птица и впрямь повторила дурные слова.
Господин, вслед за ним и прислуга зашлись в диком хохоте. Бросив на землю цветы, Чжи Юнь с взором, сверкавшим обидой и злостью, набросилась на досточтимого, метя ногт ями в лицо. Но ее окружили, схватили за обе руки, и раздутое тело Чжи Юнь вдруг повисло меж небом и твердью.
– Да что же я сразу елду твою старую псам не скормила, – сквозь зубы рыдала Чжи Юнь, привлекая досужие взгляды. – Черт дернул себя опозорить...
По мановенью руки господина Чжи Юнь отпустили, поставив дрожащими мелкою дрожью стопами на павшие наземь цветы. Передав клеть слуге, досточтимый, ровняя рукой свой английский пробор, безучастно взирал на Чжи Юнь. Наконец, поразмыслив о чем-то, он тронул ее располневший живот, задержав на нем кисть на изрядное время. Чжи Юнь не противилась, лишь, прикрывая руками лицо, тихо плакала, грязно ругаясь:
– Я вас ненавижу. Всех вас мужиков «с волчьим сердцем, собачьей душонкой».
– Не злись, вдруг там семя мое, – неожиданно голосом теплым и мягким шепнул ей на ухо достойнейший Лю. – На меня уродится похожим – и чадо взращу, и тебя на носилках внесут ко мне в дом. Станешь Пятою в нем госпожой.
Чжи Юнь словно очнулась от сна, когда сонм окружавших почтенного слуг и подручных уже покидал многолюдное торжище. Боль от внезапной обиды прошла, а в ушах продолжало звучать эхо слов господина. Станешь-де Пятою в нем госпожой. Очень надо. Достав из кармана платочек, Чжи Юнь промокнула глаза. Пробираясь по торжищу между крикливых пичуг и душистых цветов, она тщетно пыталась припомнить подробности горе-зачатья. Тогда она словно котенок металась меж двух мужиков. Разбери теперь, чей грузный плод распирает ей чрево. Чжи Юнь оставалось одно – уповать на судьбу. Она знала, единственный козырь её будет выложен в день разрешения бремени. И с приближением этого дня возрастало в душе беспокойство.