Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
Глава 44
В этот раз я пробудился с отрадным чувством под властный зов горна. То был не заунывный сигнал местного трубачишки, а наш, родной, побудочный глас, прорезавший утреннюю тишину. Поспешно облачившись в рабочую одежду, я без промедления выскочил на широкий двор.
Петруха, в своей выцветшей гимнастерке, перехваченной в талии невесть откуда взявшейся портупеей, стоял у крыльца. Несмотря на увечье — он опирался на верный костыль, — именно он выводил побудный сигнал, с той молодецкой удалью, на которую способен лишь солдат, обретший цель. Подле него,
Я явился первым, а вслед за мной из жилых флигелей начали стекаться люди. Народ выходил в чем кто был: мужики, по большей части обнаженные по пояс, с портами, засученными до колен, бабы в простых рабочих платьях. Вскоре все построились в две стройные шеренги. Окинув ряды беглым взглядом, дабы выявить недужных или хмельных, Итиро помог Петрухе укрепить на груди небольшой барабан. Заливистая дробь заменила счет, и дружина приступила к разминке. Не удержался и я: с превеликим удовольствием размял застоявшиеся кости, разгоняя кровь по жилам.
Четверть часа длилось сие бодрое действо, после чего командам было велено разойтись: навести должный порядок в казармах да готовиться к завтраку. К слову, и продовольственная часть претерпела изрядные перемены. Рацион наш стал сытнее и основательнее: супы подавались наваристые, густые, а изрядная порция риса была сдобрена лепешками да бобовой похлебкой.
Петруха вошел в дело с завидным рвением, взявшись за устройство нашего поместья как за родную службу. После утренней трапезы он намеревался отправиться в соседние станы, дабы вербовать казаков в наш отряд. Глядя на него, я не мог нарадоваться: парнишка точно преобразился, ощутив на плечах своих груз ответственности и радость полезного, честного труда.
— Господин! Шофер ваш пожаловал, говорит, дело срочное! — протараторил мальчуган-посыльный, тот самый, которому я намедни сгрузил корзину с фруктами.
Я взглянул на часы и, тяжело вздохнув, поплелся к воротам. Сержант Кэндзи обещал быть строго к восьми, но стрелки едва перевалили за семь двадцать. Ранняя пташка, черт бы его побрал.
— Ну, соня, чего ты копаешься? И что за непотребный вид?! — раздался возмущенный возглас Жана. Француз восседал на переднем сиденье роскошного автомобиля, сиявшего на утреннем солнце темно-синим лаком. За рулем примостился какой-то франтоватый молодой человек в безупречной ливрее. Да и сам Жан выглядел под стать — настоящий парижский денди.
— Ты чего в такую рань притащился? Я же велел к шести быть, — проворчал я, с нескрываемым любопытством оглядывая машину.
— Ну точно, военная косточка, до мозга костей солдафон! — рассмеялся Жан. — Ты на рандеву собрался или в офицерское собрание? Садись, идиотина, живо! Нам еще в ателье заскочить надобно, да меню в ресторане утвердить. Я всё уже разведал. Кстати, твой выбор немецкой яхты для банкета — просто блеск. Пожалуй, красивее судна во всей гавани не сыскать, как ни старайся.
— Ежели знал, что она лучшая, чего ж сразу-то не подсказал? — буркнул я, но все же плюхнулся на мягкое заднее сиденье.
Опомнившись, я придержал дверцу и подозвал мальчишку-посыльного.
Жан лишь довольно хмыкнул, прищурившись на меня с легкой иронией.
— А ты, выходит, хочешь, чтобы я тебе эту Танаку на блюдечке с голубой каемкой поднес? — он усмехнулся, поигрывая тростью. — Может, мне еще и юбку за нее приподнять? Подвести все к вашему амурному финалу, а после — хлоп! — свет погас, мы местами поменялись, и вот она уже под тобой стонет…
— Не будь ты мне столь полезен, я бы тебе уже челюсть сломал, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Остри и подтрунивай надо мной сколько влезет, но предупреждаю: еще хоть слово с подтекстом в адрес Танаки — и разговор наш окончен. Понял?
Жан осекся и, обернувшись, окинул меня долгим, изучающим взглядом.
— Погоди… ты сейчас всерьез? — он искренне изумился. — Друг мой, да я тебя не узнаю! Неужто втрескался, как гимназист? Неужели эта холодная змея тебя в самое сердце цапнула и впрыснула свой яд любви?
— Испытываешь мое терпение? — я демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди, и уставился в окно на проплывающие мимо кварталы.
— Поехали, — он небрежно отмахнулся, вернувшись к привычному тону. — Ибо этого пациента уже не спасти. Хотя… вы с ней друг друга стоите. Я тут по своим каналам ее формуляр поднял — прелюбопытная дама твоего сердца. Мицуко Танака, тридцать восемь лет. В замужестве не состояла, детей нет, в подозрительных связях не уличена, в коллективе держится особняком. Старший делопроизводитель секретариата Токийского арсенала. Уровень допуска — второй, выше лишь у сановных небожителей калибра барона Арисаки.
Он сделал паузу, многозначительно подняв палец.
— А теперь, Гриневич, смотри фокус: все ее досье — это искусно состряпанная фальшивка. Документы подделаны безукоризненно. Пятнадцать лет назад она просто возникла из ниоткуда в дочерней конторе арсенала. Начала с простого переписчика, но своим рвением и собачьей преданностью делу за короткий срок вскарабкалась на верхушку секретариата, где и застыла мертвой хваткой. Четыре года как вкопанная на одной должности. Подруг в отделе — зеро. Остальные делопроизводительницы — девицы лет на десять моложе, сплошь чьи-то жены да протеже, а эта — сама по себе. Ее тень невозможно поймать: либо она затворница, либо агент высшего порядка.
Жан нахмурился, глядя на проносящиеся мимо вывески.
— Идеальное алиби, безупречная легенда. Мы пока вчера собирали по ней справки, чуть с ума не сошли. Не бывает на свете столь безукоризненных людей. Либо Кемпейтай прошляпили у себя под носом матерую разведчицу, либо она — их лучший агент. Так что заруби себе на носу, Гриневич: это не просто рандеву. Это явка. Поэтому и приготовления столь пышные. Ты идешь не с секретаршей беседы вести да на огни города любоваться. Ты идешь вскрывать агента, и нам необходимо уяснить, кто держит за ниточки эту куклу. В идеале — перевербовать, ибо кадр это воистину бесценный.