Чтение онлайн

— Эмма, у меня к тебе вопрос, — щурится Арчи. — Как ты впервые прочувствовала, что совершила зло? Не совершила, а именно прочувствовала?

Карнавалет в шестом колене и восходящая, готовая расстаться с телесностью, призадумалась.

— Я бы сказала, что это случилось со мной в школе… — медленно тянет она — а Тильда улыбается, ведь она тоже недавно вспоминала свои страдания за партой. — Учитель задал мне какой-то вопрос. Хоть убей, я сейчас не вспомню ни того учителя, ни предмет, ни тем более вопрос — помню только, что общее ощущение от ситуации было унылым, как вареное яйцо, у которого вокруг желтка образовалась серая мантия. Я долго не могла придумать ответ. "По-моему, наилучший вариант будет таким-то, таким-то," — развернулся ко мне сидевший впереди

мальчик. Он сказал это громко, на весь класс — потому что поняла, что сама я все равно ничего из себя не выдавлю. "Я тебя спрашивала, что ли?" — огрызнулась я и впилась ногтями в мякоть собственной ладони. Он продолжал смотреть на меня долго и с сожалением, а потом наконец повернулся ко мне спиной. В которую я тут же впилась ненавистным взглядом.

Менторы захихикали — а для Арчи ситуация осталась не совсем понятной. Он еще просто не знает, как в Ритрите начинающих сотрудников обучают воздействовать на людей одной силой своего взгляда.

— На следующий день, — продолжает Эмма, — учитель вошел в класс со словами: "Кто это сделал". По интонации это был вовсе не вопрос, а злое утвреждение. Учитель был напряжен так, будто вместо позвоночника ему всадили металлический штырь. "Нельзя бить по своим. Ни в коем случае и ни при каких условиях нельзя бить по своим! Но кто-то все-таки это сделал. Кто?" На сей раз в его словах наконец прозвучала вопросительная интонация. Класс напуганно дышал, не понимая, о чем речь. И тут в незакрытую дверь проковылял тот самый мальчик, обычно сидевший передо мной. Он входил на костылях, с ногой в гипсе. Он еще не научился ловко орудовать этими двумя палками, упиравшимися ему в подмышки, и беспомощно попискивал, когда его заносило. Я сидела, глядя прямо перед собой. Мне не было стыдно — мне было никак. "Кто из вас прямолинейно пожелал ему зла за прошедшие несколько дней," — в голосе учителя опять не звучал вопрос, только утверждение. Я не шевелилась. Я не могла понять, знает он или не знает? Почему он хочет, чтобы я встала и чистосердечно призналась? Чтобы я почувствовала себя униженной и оскорбленной, или чтобы он убедился в своей догадке относительно того, что злоумышленником была именно я?

— Чем все завершилось? — тихо осведомляется Арчи.

— Я… — Эмма опускает голову, — к своему стыду, я не помню. Мне в голову запал не тот факт, что я сделала что-то, что нельзя охарактеризовать как хорошее — а то, что меня заставили прочувствовать фактуру этого момента. Мне не понравилось это, не понравилось ощущать себя виноватой. С тех пор, возможно, я стала более волатильной с моральной точки зрения — хотя учитель, вероятно, стремился добиться противоположного эффекта.

— У меня была аналогично смутная, двусмысленная ситуация с добром, — вступает в беседу Аона. — В том колледже, где я училась взаимодействию с Той Стороной, нас запирали на год внутри комплекса, не позволяя выйти наружу ни при каких обстоятельствах. Потом, наконец, настали долгожданные каникулы. Оказавшись после годичного перерыва на свободных просторах, я отважилась выбраться в супермаркет. А там, понимаете ли, люди ходят — смешные такие люди, которые не умеют смотреть сквозь консервные банки, заглядывать второй перспективой зрения под кожуру арбуза и определять с одного взгляда на бутылку молока, сколько дней осталось до истечения его срока годности. Подошла я, значит, к стеллажу, на котором яйца лежали — в непрозрачные упаковках, которые можно открыть, чтобы проверить, все ли скорлупки целы. Рядом стояла бабушка и тоже хотела яйца купить. Открыла одну упаковку, там два битых. Открыла вторую, там одно битое.

— А переложить нельзя было? Поменять треснувшее яйцо на целое? — спросил Арчи.

— Можно, — вздыхает Аона, — только ни один из участников ситуации об этом не догадался. Я встала сбоку от бабушки и одним изящным движением сразу же схватила коробку, в которой все яйца были как на подбор целенькие. Бабушка меня предупредила: "Вы откройте, проверьте, а то тут грузчики безалаберные". На что я, дурында, в ответ: "Ой, а мне повезло, смотрите" — и показала открытую коробку.

А потом развернулась и помчалась на кассу. Мне стыдно до сих пор, — и Аона действительно пунцовеет. — Стыдно за несделанное элементарное добро. Я уже потом поняла, что должна была помочь бабушке выбрать коробку с небитыми яйцами. Она столько времени потратила, просматривая их одну за другой. У нее были такие медленные, бледные, морщинистые руки… Но я не привыкла к тому, что могу подсказывать — и что кто-то в этой помощи нуждается.

Арчи сидит с видом взрослым и торжественным.

— Дорогие мои, — продолжает Аона, обращаясь не только к нему, но и ко всем нам, — когда у вас есть возможность сделать небольшое сиюминутное добро, не пренебрегайте ей. Задумываться надо только тогда, когда предстоит что-то глобальное — потому что сложные дела могут повлечь за собой сложные последствия. Но от одной счастливой бабушки никаких осложнений не будет, поверьте.

Смартфон, лежащий на столе вверх монитором, согласно мигает. В комнате повисает тишина. Только что мы поставили точку в еще одной длинной и важной главе существования Ритрита. Пора открывать следующую.

После того как наши основные проблемы оказались улажены, нам предстояло потренироваться в парном взаимодействии. В будущем Арчи и я время от времени будем выполнить на Той Стороне дуэтом — "откатывать парную программу, как фигуристы", так пошутил мой юный напарник.

Я, признаться, никогда не планировала, что буду действовать с кем бы то ни было в тандеме. Одного Грабабайта мне более чем хватало. Все миссии, даже самые кровавые и опасные, я привыкла всегда проходить сама — но раз уж уникальная логика Той Стороны свела меня с карнавалетом, значит, придется ей подчиниться. И я не могу сказать, что я сильно против этому.

Перед началом совместной работы пары необходимо пройти прогнозирующие тесты. Их особенность такова, что каждый персонаж действует по отдельности, без присутствия другого — дабы наблюдающие менторы могли четче рассмотреть доминирующие качества и способности бойца.

Что ж, я готова. Я засыпаю спокойная, как удав, и выхожу на Ту Сторону в незнакомом ухоженном поселке. Протектного купола над головой вроде бы нет — но кто его знает, может он здесь настолько невидимый.

Раздается взрыв такой силы, что цветочные горшки, вывешенные за оконными рамами, срываются с цепей и разбиваются о бордюр.

Наш дом двухэтажный, просторнымйи густонаселенный. Здесь полно народу — но Арчи среди них нет. Я, как это часто бывает на Той стороне, не знаю никого — но понимаю, что мы вместе и заодно. Кем мы друг другу доводимся? Родственники? Друзья? Политические единомышленники? Это не имеет значения, если за окнами взрывы. Когда взрывы — думать надо о другом.

Например, где выход. Его не сразу удается найти, если не знаешь планировку помещения. Потому что всем в такие моменты надо прятаться, а мне — нестись в самое пекло.

— Это Паук! — кричат люди, в панике бегущие по направлению к лесу, на пределе видимости. — Паук вернулся! — вопли их ужаса, казалось, сами являются взрывами: оглушительными, душераздирающими.

Как только они скрываются за деревьями, все стихает. Я мчусь на разведку. Оказывается, наш дом стоит на окраине симпатичного дачного поселка. Под каждым окном лежат такие же, как у нас, смятые в плюшку цветы. Вот мертвая птица на асфальте, вот еще одна. Начинают попадаться разбитые окна, на соседней улице — покореженные машины, словно в аварию средней степени серьезности попали.

Поселок кончается. Передо мной расстилается мирный, нежно-зеленый, безмятежный луг до самого горизонта. На нем — никаких следов происшествия, и ни одного очевидца вокруг. Странно: эпицентр взрыва установить вроде бы удалось. Но воронки или каких-то примет разорвавшегося снаряда нет.

Я возвращаюст в дом и ложусь отдохнуть на ближайший диван. Засыпаю. Просыпаюсь не в Ритрите, а на том же диване. Сон внутри Той Стороны накатывает редко и обычно (но не всегда) знаменует собой некие особые обстоятельства.