Рикошет сна
Шрифт:
Пока я думала об этом, время шло. Одна из звезд, которым уже надоело рассматривать наш забуксовавший сеанс, от скуки сиганула в море и закачалась на волнах, как жемчужная медуза. Загорая в лунном свете, она заряжалась от вечного двигателя прибоя и высматривала то созвездие, к которому присоединится, когда решит вернуться на небо.
Слишком долго и безрезультатно. Я поняла, что в этот раз у нас ничего не получится. Пожалела, что распахнула душу перед людьми, которых едва знаю. Байт сытно урчал, не разделяя моего разочарования.
Я провела
Странно.
Такое ощущение, что лоб слегка не моей формы. Не та высота, не та выпуклость.
Смотрю на свою руку — и не узнаю перекрестья линий на ладони. На моей настоящей, реальной руке распускается сжатый, лаконичный тюльпан. На этой — цветет одутловатыми перьями хризантема. Пальцы короче и толще моих. Ногти круглее и обстоятельнее.
Опускаю руку — и ее тут же хватает чья-то ладонь. Кто это?!
От него пахнет сандалом и шоколадом. Сандал — парфюм. Шоколад — мороженое, которое он протягивает мне.
Эту марку, "Шик и шоко", перестали выпускать еще до моего рождения. Значит…
…я — моя мама.
У меня/нее белое в алый горох платье, пунцовые от повышенного давления щеки. "Горят, как горох," — неуклюже успела подумать та часть меня, которая еще оставалась Стеллой. Давление вызвано стрессом. И гореть действительно есть от чего.
Он миниатюрный, но хорошо сложенный. С идеальной выправкой, с рельефными скулами. Глаза — один в один с шоколадной глазурью мороженого, которая на жаре успела покрыться сияющими голубоватыми каплями. Отличник — и при этом бонвиван (а иногда, что неизбежно, хулиган).
Конец учебного года. Они идут из университета. Вместе. Совершенно случайно, потому что его после пар вызвали в деканат и он отстал от той компании, с которой уходил обычно.
— Какие фильмы тебе нравятся? — спрашивает он одновременно внимательно и небрежно. — Я завтра после зачета в кино хотел…
Мама жует губы. Мама поднимает подбородок. Мама знает, что должна казаться лучше всех. Не быть — казаться.
— Мне нравятся фильмы, которые чему-то учат. Терпеть не могу пошлятину и пустые развлечения, — доблестно декламирует она и смотрит на собеседника так, чтобы он понял: "Мы с тобой одной крови, ты и я. Лишь мы способны равняться на те высочайшие моральные стандарты, что принесут нам одобрение общества".
— А, — равнодушно отвечает тот. — А.
Мама уверена, что его кутежи, прогулы и скабрезные приключения — преходящая ошибка молодости. Вот-вот он дозреет и поймет прелесть аскетизма, прочувствует все благородство самопожертвования, превратится в образец для подражания.
— Джу, ты удержишь равновесие, если я немного прокручу вперед? Там дальше про зачет не очень интересно, — эти строки пробегают в моем мозгу субтитрами.
— Мяу! — весело отвечает Джу. Или не Джу, а мой кот. Неважно.
Рябь, рябь, рябь. Бум! Эйрад потом извинялся за этот ухаб — приземляться в будущий момент прошлого надо мягче, но он пока не натренировался.
Такой
Моя мама стоит и, трясясь будто от озноба, смотрит в спину тому, кто — ах! — уходит с другой, держа ее за руку так же, как вчера ее. Уходит в кино, смотреть с ней эротическую комедию.
Знала бы ты, мама, как это — расстреливать с помощью взгляда в спину. Заставлять человека гореть. Ощущать сдавливающую боль в позвоночнике. Удар — нет, не по затылку, это слишком топорно — а в ту мягкую треугольную проплешинку, где шея переходит в череп, и где твои мысли и жизненные соки ничем не защищены. Ничем.
А ты стоишь, и просто смотришь, и трясешься. И обещаешь себе: "Я докажу ему, что была права!". И так и доказываешь всю жизнь.
Я никогда не видела, чтобы она смотрела фильмы, которые действительно чему-то учат. Ей нравятся сериалы про преступников и полицию.
Вот оно в чем дело, вот где произошел надлом. Не любила она моего папу — другого она любила. Того, кто жил задорной и озорной жизнью, а не пытался изображать из себя пионера с доски почета.
Вдруг асфальт передо мной поднялся вверх на сорок пять градусов, и я поняла, что съезжаю по гладкой горке спиной вперед, едва удерживая равновесие.
Вместо собственной мамы я увидела перед собой другую женщину, рыжеволосую и улыбчивую. Она сидела на скамейке под деревом, усыпанным сиреневыми цветами, и сияла улыбкой, положив нежные руки на свой белый сарафан. Так она обнимала свою дочь, которая уже вот-вот родится. Пока что дочь — той же формы, что солнце. Мягкий ровный круг живота под белоснежной тканью сарафана, динамичное радостное тепло.
Она назовет ее Джу.
— Стелла, — хныкал Грабабайт на второй перспективе слуха. — Стелла. Выходи, пожалуйста. Ты тянешь всех на дно.
Это была не сценка из прошлого, не то, что показывал нам Эйрад. Это была фотография. Я поняла это по многим признакам: винтажный фильтр обработки изображения, забавный узор на подоле, та поза, которую модно было принимать в те года…
Возможно, прямо сейчас, прямо в кадре, Джу толкается крошечными ножками в стены своей биологической спальни. Разминает свои упругие коленочки перед выходом на большую сцену жизни. Мама гладит ее нежные пяточки через собственное тело, расцветшее, как бутон.
— Стелла! Вы из разных классов! Ты киллер! Они с тобой не справятся! Они даже не понимают, на что ты способна! Вы утонете все втроем в неподвластных слоях! — Грабабайт колотил по мне заскорузлыми подушечками лап. Ему давно было пора на педикюр — но котик, как всегда, тянул до последнего. Он сильно боялся щекотки.
Рыжеволосая женщина встала в профиль и переместилась в комнату с васильковыми стенами. Из сарафана за секунду переоделась в канареечный шелковый комбинезон. Запрокинула голову, взяла в руки букет огнедышаще-алых пионов, подняла его высоко вверх, смеется. Та, что назовут Джу, мурлычет от счастья, рассматривая цветы второй перспективой зрения.