Ригель
Шрифт:
Небо было мутное, сизоватое, но он уже знал, что такая дымка на самом деле предвещает хороший теплый день: в какой-то момент она уплотнится, точно войлок, а потом сваляется комками и разбежится, открыв бледное чистое небо. А когда тепло, в саду пахнет смородиновым листом и полынью, и надо бы, кстати, нарвать полыни и бросить ее под кровать, говорят, насекомые ее не любят. Может, уйдут загадочные ночные пильщики, и он сможет бестревожно спать?
Дождавшись, когда Джулька уйдет в деревянный серый сортир в дальнем углу сада, он присел на крыльцо, как раз на то место,
— Ну, как бы непонятно, — сказал Ванька, помолчав, — как бы не могут найти. Серега выехал уже.
— Серега?
— Ну, Заболотный.
— А куда выехал?
Крыльцо было мокрым. Еще не высохло с ночи, черт.
— Сюда, — неохотно ответил Ванька. Он подумал, что Ваньке вся эта история неприятна еще и потому, что нарушает образ идеальной деревни, который можно впарить доверчивым покупателям.
— Ванька, — сказал он, — а ты во втором своем доме давно был?
— Позавчера был, — Ванька насторожился, — второй этаж там доделать надо. Пол настелить. А что?
— Знаешь, я, когда шел от тебя… — он замолчал.
— Ну?
Джулька вылезла из сортира и приближалась по дорожке, стараясь увернуться от цепких стеблей пырея, хватавших ее за голые ноги.
— Там, может, кто-то был.
Получалось, он вроде как струсил: не зашел, не проверил.
— Ты определись, — голос у Ваньки стал тоньше, когда он злился, у него всегда голос становился тоньше, — где она, по-твоему, прячется? У меня или у тебя?
— Ванька, — сказал он тоскливо, — я не знаю. Ну как она у нас может на чердаке? Мы ж все время… Слушай, вон, Джулька идет. Давай, что ли, я выйду навстречу? И мы вместе посмотрим?
— Зачем?
— Ну, не знаю. На всякий случай.
Он слышал, как Ванька вздохнул с какой-то обреченной покорностью,
— Прям с утра, что ли?
— А когда?
— Что там? — Джулька подставила ладошки под пимпочку умывальника. Смешной умывальник. Старый. Наверное, еще до Заболотных тут был, а они так и не повесили новый.
— Ванька просит… помочь ему там… с ремонтом. Немножко.
— А! — Джулька вытерла руки мокрым полотенцем, висевшим на гвоздике, и тут же затрясла пальцами, потому что в полотенце запутался крупный комар, карамора, — я с тобой, да-а?
— Нет, — он сурово покачал головой, — это для больших мужчин. Это мачистское шовинистское дело. А ты, Джулька, диссертацию свою совсем не пишешь, это плохо.
Сперва сидела за своим лэптопом, азартно тюкала, потом опять же охладела, оказалось, что архивы, которые ей нужны, не оцифрованы, нужно в Ленинку, или куда там еще, в ИМЛИ, что ли, она еще пыталась что-то писать, но он видел, как ускользает, расплывается ее азарт.
— Наверное, да, — худенькие плечи поднялись, опустились, — наверное, я буду сейчас писать диссертацию.
— Только знаешь что, — сказал он, — ты вот что… пока я не приду, посиди дома, ладно? Не ходи никуда.
— Почему-у?
— Ну, так. Для меня, ладно?
А чего, собственно, я боюсь, думал он, пока Ванька-Каин возился с ключами на чистеньком белом крыльце? Маленькой девочки? Или
— Псих ненормальный, — ворчал Ванька, открывая двери, — примерещилось ему.
А в гостевом Ванькином доме пахло стружкой, свежим деревом. И никакой сырости, никаких старых обоев, рукомойников, помойных ведер — все крепкое, чистое. И евроокна. Надо же, евроокна.
— Кулак ты, Ванька, — сказал он горько.
И биотуалет, наверное…
— Руки надо иметь, — Ванька охлопал стену как охлопывают добрую лошадь, — и голову на плечах. Пол сделаю на втором этаже, сюда переберемся. А тот потихоньку ремонтировать начну.
Он вдохнул чистый, прекрасный запах стружки.
— Ванька, сколько на самом деле стоил мой дом?
Ванька смотрел на него, сузив черные, и без того узкие глаза. Было и правда в нем что-то разбойничье, диковатое…
— Ты сказал мне, что оформлять будем на пятьдесят, а остальные сто они просили налом, без оформления, чтобы налог меньше. Сколько на самом деле ты им отдал?
Ванька молчал, только выдвинул почему-то челюсть.
— Потому что ты лох, — сказал Ванька с неожиданной, испугавшей его злобой, — грех лоха не надуть. Приехал, дезодорантом воняешь, американ бой, мы тут в дерьме, а он весь в белом… утю-тю… уси-пуси…
— Ты ж мне, вроде, друг.
— Откуда теперь друзья? Нет теперь друзей. Где ты был, пока за мной рэкетиры бегали с утюгом наперевес?
Новый Ванька испугал его. Он был совсем чужой, незнакомый Ванька. Чужая полупустая деревня с чужими, незнакомыми людьми, посреди чужой незнакомой земли. И они с Джулькой. И деваться некуда.
— Как же мы теперь с тобой? — растерянно сказал он, — как же мы будем?
— А вот так и будем, — Ванька отряхнул руки, словно избавляясь от чего-то ненужного, раздражающего.
— Знаешь, Ванька, мы наверное уедем отсюда, — сказал он и сам обрадовался, что наконец-то эта простая мысль пришла в голову.
— Ну и вали, — сказал Ванька равнодушно, — дом продавай и вали. Или не продавай. Как знаешь.
— Но… ты не поможешь?
— Нет.
— Думаешь, хорошо устроился? — он услышал свой собственный голос, и голос этот был чужим, — а ведь не получится, Ванька. Ригель взорвется. Он сбросит огненную оболочку, и она будет расширяться и расширяться. И охватит полнеба. Ригель сожжет нас всех. Думаешь, тут, в лесах от него можно укрыться? От язвящего пламени его, от жара, дующего в лицо, от белого его, голубого, синего света…
— Псих, — брезгливо сказал Ванька. — Псих, слюня. Всегда был таким. Пшел отсюда.
И чуть толкнул его ладонью в грудь, не сильно, но он почему-то не удержался, пошатнулся и почти вывалился на крыльцо.
Ванька вышел следом и теперь, стоя к нему спиной, деловито запирал дом.
— Ванька, — он прочистил горло, — что это?
— Ну, шерсть, — сказал Ванька, лязгнув напоследок засовом.
— Откуда?
— Ну, зацепилась. Собака пробежала, и зацепилась.
Потом, сообразив, что тут нет собак, добавил: