Резидент
Шрифт:
Минут через двадцать пришел мужчина в черном потертом костюме. С Марией он поздоровался за руку, а Трофимовского, как старый знакомый, просто облапил за плечи и, когда тот качнулся, сказал:
— Но-но, не шарахайся, Виктор Сергеевич. Теперь нас с тобой Брестский мир разделяет, как раз то, что вы соглашательством с империалистами величаете. А коли Германия как империалистическое государство рухнет, что будет разделять?
Трофимовский норовисто вырвался из его рук и, уходя, ответил:
— Вы демагогию бросьте, тоже мне — товарищ Дорожников, — фамилию эту он произнес с ударением. —
Мария и Дорожников остались одни. Он придвинул к себе ее узелок, лежавший на столе, накрыл его ладонью и спросил так же простецки, как только что разговаривал с Трофимовским:
— Послушай, милая, мне твое лицо очень знакомо. Ты не луганская?
— Что вы! — воскликнула Мария, сразу же совершенно доверяясь ему. — Я из своего города никуда не уезжала. Это, может, вы брата моего знали — Степана Полтавченко. Он на меня похож. Он в шахтерском полку.
Лицо Дорожникова расплылось в улыбке:
— Постой, постой… Как же я тебя зараз не признал! Мы ж с тобой, родная, даже встречались однажды!
Мария встревожилась:
— Я вас не знаю, — проговорила она, глядя на него, и вдруг поняла, что уже действительно видела его когда-то.
Да. Видела. Глаза его видела, нос. Но только было это все у того самого нищего, которого она встретила, когда шла с Леонтием к Цукановской шахте! Но разве ж такое могло быть?
Спорить Дорожников не стал.
— Хорошо, пускай… И того довольно, что я с твоим Степаном и верно в одном полку служил!
— Степа здесь?
— В отъезде он. Дней через десять вернется, а ты пока подождешь. На паек поставим, ты не печалься! Обижать тоже не будем. Здесь на фабрике его жена работает. Ольгой зовут. Она, правда, кубанская, ну да вместе с ним отступила.
Мария всплеснула руками:
— Степка женился!
Дорожников внимательно посмотрел на нее — ей показалось, что он словно бы вдруг заподозрил ее в чем-то — и встал:
— А ты и не знала? Вот же как! — он взвесил в руке узелок, развязал его, отделил пакет от гранаты, сунул его в боковой карман, гранату осмотрел, попробовал, не съезжает ли предохранительное кольцо, положил в карман брюк, еще раз внимательно посмотрел на Марию. — Хочешь, я тебя к ней домой провожу?
— Ой! Да пойдемте ж! — воскликнула Мария. — Может, она и про Степу что знает?
— Одну минуту только, — Дорожников протянул руку к телефону. — Я позвоню, чтобы за пакетом пришли…
Ольги не было дома, но ее каморка в длинном и низком бараке оказалась открытой, и они вошли туда. Там стояли две узкие кровати, застланные серыми солдатскими одеялами, столик, покрытый газетой. Над столиком, рядом с зеркальцем, висели две фотографии. На одной Мария, на другой Степан под руку с невысокой, крепкого сложения и красивой женщиной в солдатской гимнастерке и стриженой. Ниже был наклеен плакат с постановлением Второго Кубанского съезда Советов от 14 апреля 1918 года. Марии бросились в глаза слова, обведенные красным карандашом: «Женщины-труженицы, мы восторгаемся вашей доблестью. Вы доказали перед всем миром, что вы, неприлично одетые и плохо воспитанные, выше умом и сердцем против одетых
Мария прочитала эти слова, и, когда потом снова взглянула на фотографию Степана с женой, ей показалось, что Ольга говорит всей своей позой и выражением лица: «А вот я такая и есть — неприлично одетая и не получившая высшего светского образования».
Дорожников тоже почитал постановление, посмотрел на фотографии, потом на Марию, сказал:
— На улице она. Такая разве дома усидит? Мы ж годовщину Октября празднуем. Назло всем врагам. Пошли и мы, что ли? Или устала? Еще бы! Ты ж всю ночь ехала, потом шла… Ложись лучше и спи с полным правом!
И как только дверь закрылась за ним, она повалилась на одну из коек.
Проснулась она, когда уже за окном было темно. Вышла на улицу. На углу светилась какая-то цепочка. Она подошла: разноцветные электрические лампочки горели на улице. На улице! Просто так! Такого она еще не видела.
Потом небо прочертили ракеты. Но что это такое, она уже знала.
Снова промчались наездники в синих блузах.
— Все! — кричали они. — Все на площадь Третьего Интернационала! Туда скрылась гидра контрреволюции! Спешите поймать и сжечь гидру!
Площадь Третьего Интернационала была совсем рядом. Странно, но в этом городе Мария никого не боялась. Ни от кого не сторонилась.
Она вышла на площадь. Грузовые автомобили, украшенные под огромные лодки, стояли здесь. В одной сидел Стенька Разин с товарищами. Это была праздничная лодка. Вокруг нее то и дело раздавалось «ура». В другой — сидели Краснов, Вильгельм, австрийский генерал и буржуй в цилиндре и фраке. Посреди площади на помосте высилась громадная ящерица о трех головах.
— Вот она самая — гидра! Бей ее, братцы! — кричали, сгрудившись возле этого помоста, красноармейцы. — Побьем да домой и поедем!..
Толпой Марию принесло к лодке с Вильгельмом. Он крутил усы.
— Покручивай! — кричали из толпы. — Скоро от тебя останутся рожки и ножки!
Длинный парень в белой рубахе и картузе, взобравшись на борт лодки, кричал почти в самое лицо Вильгельму:
— А где твой трон, гражданин Вильгельм? А? Ну где, гада ползучая?
Вильгельм молчал.
— Не сидеть тебе на нем больше! — торжествовал парень. — Не видеть его! Скоро отправят к Николашке. Небось соскучился?
— Соскучился! — выкрикнул Вильгельм и приложил к глазам платок.
— А ты знаешь, где сейчас Николашка твой? На том свете! И тебя отправим туда, раз соскучился, — не унимался парень, чем-то настолько похожий на Федорку, что Мария вдруг изумленно спросила себя: «Да не он ли это?»
Сегодня все могло быть. Оказался же Дорожников тем самым нищим, которого она встречала в своем родном городе!
Вдруг раздались крики «ура», площадь осветилась: загорелась гидра контрреволюции.
— Братцы, — услышала Мария молодой взволнованный голос. — А воевать-то с кем теперь, коли гидру спалили?.. Ой, да какая ж это чудная жизнь без войны будет!..