Чтение онлайн

— Перейдем к делу. — наконец-то молвит Хемстворд. — Это…

— Но вы не ответили! — перебиваю я Хемстворда.

— Это Кентон Гарриет. — Отец Люка указывает на светловолосого, одетого в черную куртку, сидящего справа от него мужчину.

Странно, но лицо Кентона мне не знакомо. Возможно, я никогда его не видела, может быть, всего-навсего просто не помню? Но, он точно работает на заводе: кожа лица обуглилась за долгие годы работы возле огня.

— А это Генри Кендрик.

Я смотрю на мужчину справа от Хемстворда. У него темные короткие волосы, впалые щеки, и облачен в такую

же одежде, как Кентон.

Генри Кендрик здоровается со мной. Похоже, он хорошо меня знает.

— Что ж, — прочищает горло Хемстворд. — Дальше нет смысла откладывать.

Хемстворд рассказывает, что протестующих около пяти сотен человек. Более семидесяти ранены и, проходя лечение, отлеживаются в подвале.

— Было бы хорошо, если бы к нам подтянулись изгои. — тяжело вздыхает Кентон Гарриет. — Некоторые из них поддерживают нас, но все еще боятся действовать.

— Около двух сотен человек пытаются прирубить внутренние стены. — продолжает Хемстворд. Не может этого быть, чтобы протестующих насчитывалось около пятисот человек, и некоторые сейчас пробивают внутренние стены? Подобного я не ожидала услышать, даже в самых смелых фантазиях. — Это будет не просто. Хоть стены и тоньше Дуги, но не менее прочны. Надеюсь, до утра успеем.

Внутренние стены ограждают Департамент-9 от департаментов Семь и Восемь. Они тоже высокие и невероятно толстые.

— Снести Дугу не получится. — глубоко сожалеет Хемстворд. — Пусть люди уйдут по другим департаментам. Если Люк прав и Котел действительно планируют снести… Нужно спасти хотя бы детей.

Я укоризненно смотрю на Люка: Сейм планирует снести Департамент-9? Почему он меня не предупредил? Это же ужасно и бесчеловечно! А вольноотпущенные в Департаменте-2… Погибли ни в чем невинные люди, солдаты не пощадили даже невинных детишек. Конечно, Сейм пойдет на все, чтобы уничтожить как можно больше неуместных и неугодных людей. Что уже говорить о бунтующих!

Тут-то я вспоминаю о дыре в Дуге. Это единственный путь спастись. Сопоставляя все «за» и «против», я молчу, как безгласная рыба. Все хлынут туда — людей расстреляют, а дыру замуруют. Кто знает, кто ее прорубил, и сколько времени это заняло! Если Дугу и правда залатают — из Богема не будет ни одного выхода. К тому же, Люк тоже не обмолвился, даже отцу, раз тот не упоминает об отверстии, — и мне не стоит. Необходимо позаботится о Хезер и Лилиан. Мне жаль девочку, она не заслужила такой жизни, а тем более умереть так рано и под ливнем бомб.

Хемстворд отрывает взгляд от стола:

— Прибыла новая партия солдат. Мы, однозначно, не прекратим сопротивляться, но запасы исчерпаны. Необходимо их пополнить.

— В вагонах много оружия. — подает идею Люк.

— А еще в вагонах полно вооруженных машин для убийств, и они ничего не соображают! — напоминает Кентон Гарриет.

— Но это единственное место, где можно что-то раздобыть. — возражает Люк. — Ведь нам нужно оружие?

— Конечно. — затихает Кентон.

— Решено. Сегодня в два часа ночи выдвигаемся. — утверждает время Хемстворд. — Я соберу группу.

— Я пойду. — сразу же заявляет Люк.

Я беспокойно оглядываюсь на него. Без меня он никуда не отправится! Я этого не допущу. Меня

бы он точно одну не отпустил.

— Я тоже. — выдаю я более, чем безмятежно.

— Нет, не пойдешь. — запрещает Люк.

— Ладно. — примеряюсь я, а потом выдаю свой козырь: — Но я ориентируюсь в Котле лучше, чем кто-либо, и ты знаешь почему.

Надеюсь, Люк догадается, к чему я веду. Я же ходила когда-то к нему в течении комендантского часа, выведала все безопасные дороги и все точки, где сосредоточено наибольшее количество охранников. Но вряд ли нам удастся остаться незамеченными, ведь у каждого в руку всажен датчик слежения.

Но сжульничать мне удается. Меня берут в группу.

— Хороший стрелок вам пригодится! — одобряет Хемстворд.

К важному и ответственному заданию остается меньше трех часов. Все это волнительное время я, как настоящий лодырь, бью баклуши за столом в большом зале и наблюдаю, как заносят покалеченных и выносят умерших, чтобы сжечь их безжизненные тела. Те, кто должен идти к поезду, доставившему противников, переодеваются в такие же костюмы, как у меня.

Рядом сидит Хемстворд. Он буквально валится с ног от усталости, но старается не заснуть на ходу.

— Вам надо поспать. — говорю я ему. Он, свысока и иронично посмотрев на меня, хмыкает, и я догадываюсь почему.

Я всегда называла Хемстворда на «ты», а иногда с моих уст случайно срывалось слово «папа». Но он никогда на это не злился, не робел и не смущался, будто он действительно был мне вторым отцом. Ну, а сейчас, спустя два года как мы в последний раз разговаривали (не считая недавнего пересечения на площади), наши дружеские отношения немного изменились, и между нами образовалась невидимая дистанция. Я уже не могу так просто сказать: «Папа Хемстворд, тебе нужно поспать», и он не засмеется в ответ, ибо слишком устал. Но, сказала бы я так — это было бы замечательно.

— Я не могу. — едва слышно молвит Хемстворд. — И бездействовать я уже тоже не в силах. Но помочь этим ребятам уже невозможно.

Хемстворд провожает скорбным взглядом умерших. Их вынесут на улицу, бросят в огонь и бездыханные, окоченевшие тела необратимо превратятся в пепел.

— Они умерли не зря. — произносит Хемстворд, обняв меня, пытаясь ободрить, но чем дольше я осматриваюсь вокруг, тем сильнее понимаю, что восстать — ошибочное решение.

— Думаете? — переспрашиваю я с ярко выраженным сомнением в голосе.

— Это смельчаки, жившие надеждой. Сюда другие не пришли. Они не могли прожить свой час, лишь уповая. Они желали действовать, что-то изменить. И все, что им оставалось — бороться. Твой отец, мой лучший друг, — подчеркивает Хемстворд, — тоже не мог сидеть, сложа руки.

— А вы часто с ним разговаривали?

— Когда выдавался удобный случай. У нас было много общего.

— Он тоже ошибся. — тяжко изрекаю я.

Я утверждаю неправду, и вру, прежде всего, сама себе. Папины глаза всегда загорались, когда он выходил на площадь. Он нашел свое место в мире, себя и знал, что ему нужно делать. Он не боялся и, тем более, никогда не сомневался, по сравнению с нынешней мной.