Чтение онлайн

Тут вносит свою лепту и Вильруа, рассказывая странную историю об отравленном пирожном, будто бы обнаруженном у Людовика XV. Народ содрогнулся. Дядя-убийца, неужели он снова принялся за старое? Все бурлило, баррикады готовы были вот-вот вырасти на улицах французских городов.

Но в своих планах заговорщики не приняли в расчет регента.

Филипп делал все, чтобы обезоружить оппозицию. В течение трех лет он пытался добиться этого с помощью индульгенций, доброты, щедрости (один только де Меем вытащил из него сто тысяч годовой ренты). Фатализм Филиппа и мягкость делали его уязвимым для любой жестокости. Для того, чтобы

к нему вернулся боевой задор, было необходимо увидеть врага у дверей собственного дома.

Застигнутый врасплох, как когда-то в Стейнкерке, Филипп обнаружил, что ему противостоят парламент, побочные королевские дети и собственные министры. И в момент решительной атаки он должен был быть уверен, что неожиданный удар не поразит его сзади.

В его план были посвящены Сен-Симон, Лоу, Дюбуа и д’Аржансон. Сен-Симон отправляется к герцогу Бурбонскому, чтобы выяснить, поддержит ли тот регента. Принц, недавно ставший жертвой мадам де При, ставит три условия: огромное содержание в сто пятьдесят тысяч ливров, содержание его брату, графу да Шаролэ, и должность суперинтенданта образования малолетнего короля. Тщетно тратит Сен-Симон потоки красноречия, надеясь убедить принца отказаться от последнего требования, — тот отвечал, что признает справедливость выдвинутых аргументов, но если он не получит всего желаемого, то перейдет на сторону партии побочных детей и смирится с гражданской войной. Филипп был вынужден уступить.

Успех маневра зависел от того, насколько удастся сохранить все в тайне. Соглядатаи, ежедневно неотступно следившие за герцогом Орлеанским, находили его, по обыкновению, веселым, жизнерадостным, предающимся развлечениям, и поздравляли себя с подобной слепотой противника.

Париж был разбужен в пять часов утра 26 августа барабанным боем: кругом было пестро от красно-бело-голубых мундиров и плюмажей швейцарцев, мушкетеров французской гвардии, которая расположилась в Тюильри, где всю ночь велись бесшумные работы.

В шесть часов утра гонцы уже стучали в двери парижских домов, извещая магистров и пэров, что его величество ожидает их в десять часов в своем собственном дворце. Незамедлительно получают срочный приказ собраться члены Совета по регентству.

С веселым и беззаботным видом, без признаков какого-либо волнения на лице, вошел герцог Орлеанский в зал заседаний. Среди двадцати шести членов Совета, за исключением Сен-Симона, у Филиппа не было ни одного единомышленника.

Герцог Менский, которому угрызения совести мешали даже напустить на себя независимый вид, с раздражением смотрел на торжествующую физиономию герцога Бурбонского, на сдержанную радость Сен-Симона, ловил иронические взгляды хранителя печати. Увидев, что регент подошел к этим трем людям, герцог Менский покрылся холодным потом. Отправленный своим братом, графом Тулузским, на разведку, он приносит известие, что побочные дети не являются членами Совета и поэтому могут не присутствовать. Трусливый герцог Менский тут же покидает поле битвы.

Принц лаконично объявил, что он решил обсуждать важные государственные проблемы в Тюильри, дабы сломить противостояние парламента, аннулировать наложенные им финансовые вето, ограничить его права и предложить парламенту заняться собственно юридическими проблемами. Большая часть министров тайно поддерживала магистров, но непривычная властность регента помешала им даже раскрыть рот. Решение было принято единогласно.

Далее Филипп сказал о необходимости неотложно решить еще более важный вопрос: в июле 1717 года было покончено с конфликтом между королевской семьей

и побочными детьми, но отнюдь не с конфликтом между побочными детьми и герцогами. Следовало воздать должное первым дворянам королевства.

Тут же д’Аржансон обрушивает на головы ошеломленного собрания декларацию, согласно которой побочные дети получают звание пэров Франции, но не будут впредь считаться принцами. Из уважения к заслугам графа Тулузского эта декларация его не касалась; вся ее тяжесть обрушивалась на герцога Менского и его семейство.

Одни министры опускают головы, словно в растерянности, другие прячут глаза. Воспользовавшись этой безмолвной нерешительностью, Филипп заявляет: «Господа, решение принято…»

Дав противникам время прийти в себя, регент наносит им последний удар: «Герцог Бурбонский собирается вынести на ваше рассмотрение одно предложение. Я о нем осведомлен и полагаю его справедливым и разумным. Не сомневаюсь, что ваше мнение будет таким же».

Так было покончено с заговором.

В этот момент вошел паж и объявил, что магистры отказываются проводить заседание парламента во дворце Тюильри. «В таком случае, — сказал регент, — я объявляю парламент вне закона».

Заседание было окончено. Некоторые члены Совета намеревались тут же поднять восстание в Париже, но герцог Орлеанский это предвидел. Он спокойно обращается к стоявшей у дверей страже и просит некоторое время считать свое правительство пленниками.

То был критический момент. Но вот еще один гонец приносит сообщение о полной капитуляции парламента: его члены направляются во дворец Тюильри. Они шли пешком, медленно, по двое в каждом ряду, вспоминали Фронду и тешили себя надеждой, что еще увидят баррикады на улицах Парижа. Увы! Любопытствующая толпа лишь бросала им вслед насмешки.

Подобная неблагодарность потрясла магистров — один из них у самого входа в Тюильри потерял сознание.

Когда все расселись и король занял свое место на троне, хранитель печати объявил собравшимся о четырех решениях, принятых на заседании Совета по регентству.

Председатель парламента дрожащим от негодования голосом выражает пространный протест. С леденящей улыбкой д’Аржансон прерывает его: «Король ждет вашего повиновения, и немедленного».

Это был последний удар: парики скорбно склонились.

Филипп не собирался использовать свою победу в иных целях, кроме достижения мира, но Альберони был не тот человек, чтобы покинуть поле боя, пока есть хоть малейшая надежда. У него оставался последний шанс — Карл XII, который собирался завоевать Норвегию, откуда ему открывался путь на Англию. Так с какой стати беспокоиться, если чудо все равно свершится?

Ответные действия итальянца не замедлили воспоследовать: на поражение при Пассаро он отвечает конфискацией английских товаров; на демарш, предпринятый Филиппом в отношении парламента — манифестом короля Испании. Провидение, кажется, на его стороне: 9 сентября у регента случился апоплексический удар.

Сожалениям Лондона вторили восторги Мадрида. Париж за один вечер превратился в средневековый лагерь, где «сиры с лилиями в гербе» дрались за власть. На роль регента претендовал герцог Бурбонский; герцогиня Орлеанская, словно очнувшись от долгого сна, настаивала на регентстве для герцога Шартрского: другими словами, для себя самой. Герцогиня Менская, пребывавшая после 26 августа в состоянии прострации, быстро приходит в себя и собирает своих заговорщиков. По счастью, лекарство, в основе которого табачный сок, подействовало достаточно эффективно, и вопрос о гражданской войне отпал.