Развод
Шрифт:
— Как бы то ни было, Джошуа, в путешествиях ты всегда вел себя достойно. Помнишь, как мы опоздали на поезд по пути из Бриндизи в Рим?
— Еще бы, отлично сыграли в шахматы! В полночь высадились в этой глуши и до трех ночи играли в шахматы, и я выиграл!
— Кто это? Это ты? — доносится из гостиной.
По полу рассыпали коробку старых снимков.
— Мама, иди сюда, расскажи нам, мы же почти никого тут не знаем.
Расскажи им про омаму и дедушку Моше…
— Мой предок. Класс. — Джошуа зачарованно смотрит на фотографию реба Шмуэля из Нитры. — Внешне похож на Ленина.
— Разве что только внешне.
—
Расскажи им, какой он был сволочью; мелочный провинциальный рутинер…
— Мам, ну ты вспомни, в какое время он жил, его нельзя судить по нашим меркам… Он же ancien regime [124] … Мои толерантные американские дети.
— Я имею в виду, когда изучаешь историю, понимаешь… Возьми, к примеру, Сталина…
— Мам, покажи нам все фотографии. Что случилось с десятью детьми?
124
Старорежимный (фр.).
Расскажи им о грехах отцов; сыновья, которых доводили до белого каления.
— Кажется, уцелел только наш дедушка…
— И ничего дядя Йошке не шалопай. Всё у него получилось. Профессиональный футболист, какой же он неудачник? Сейчас ему уже за восемьдесят, он до сих пор работает привратником в шикарном отеле. Думаю, он куда счастливее дедушки, ему не так одиноко…
— Что такое концлагерь? Это твои двоюродные братья и сестры? Неужели с людьми действительно так поступили? Но за что? Зачем понадобилось…
Джонатан глядит испуганно, недоверчиво — точь-в-точь как мой отец.
— А что стало с тремя дочерями? Он и им тоже жизнь испортил?.. То есть ты хочешь сказать, они не могли выйти за тех, кто им нравился… Ужас! Как я рада, что не живу в те времена… А вот и вы! Мама с папой нежно глядят друг на друга.
— Да, перед самой свадьбой.
— Так было модно?
— Вы с папой когда-нибудь отдыхали вместе?
Расскажи им про то лето в Мэне — единственный раз, когда Эзра поехал со мной, и то потому лишь, что там был француз-гегельянец, а когда не обсуждал ensoi и pour-soi [125] с этим парижским укурком, дважды в день автостопом ехал на почту в надежде на письмо от коллеги… Единственный раз выбрался со мной вечером прогуляться по пляжу — сделал мне великое одолжение, — было полнолуние, я умоляла его, тащила его, а он к воде даже близко не подошел, не снял ботинки, стоял и молчал глубокомысленно, а потом изрек: «Природа безмолвствует». Развернулся и пошел прочь…
125
«Бытие в себе» и «бытие для себя» — термины философии Ж.-П. Сартра.
— Даже когда вы еще не ссорились? — спрашивает Тоби. — Как так?
— Вы же знаете папу, ему хорошо в большом городе с библиотеками, книжными и кафе, сидеть и разговаривать.
— Боже! — восклицает Джошуа. — Почему ты вообще за него вышла, вы же совершенно разные. Как можно выходить за человека, с которым у тебя нет ничего общего!.. Тогда объясни, что у вас общего…
То были странные времена, зайчики
— Когда-нибудь расскажу…
— Терпеть не могу, когда родители так говорят… а как же те таинственные путешествия, куда вы ездили вместе с папой? — не унимается Джошуа. — Ты знаешь, о чем я, меня тогда еще на свете не было…
Это что, допрос, что его гложет? Слушает, щурясь, как я рассказываю, никакие не тайны, сынок, просто твой отец преподавал в разных университетах, вот и…
— Почему тебе так нравилось путешествовать? Тебе правда понравилось в Иерусалиме? Это же ужас. Вместо того чтобы самой чего-то добиться, ты ведь хотела стать актрисой, — как ты могла поехать в такое ужасное место, как Иерусалим?
— Джошуа, успокойся… Не уймешься, пока я не объясню, почему поступила так глупо… Но когда я росла, жизнь была совершенно другая — нет, я не имею в виду как в прежнее время. Была война. Мы растерялись. Все, что тогда случилось, и тот факт, что после этого все продолжалось как прежде… в общем, личное будущее утратило всякий смысл. Не знаю, как объяснить.
— Наверное, я другой, — говорит он. — Мои личные цели для меня куда важнее того, что происходит в мире. Нет, если погибнет все человечество, тогда, конечно… — признает он. — А ты правда хотела замуж и детей? Просто любопытно. Скорей бы вырасти… Когда мне будет семнадцать, я могу завести девушку? А в шестнадцать? Я тебе говорил, что уже целовался с девочкой? Пожалуйста, не уходи. Мне и так никогда не удается с тобой пообщаться, ты то с Тоби, то с Джонатаном. Скажи, вот когда вы с папой еще не поженились, только встречались… Вы ходили в кино и на танцы? Нет? О чем же вы говорили?..
Скажи ему. О нигилизме. Сакрализации жизни. О смерти бога…
— Тебе нравилось, как он говорит, — понимающе резюмирует Джошуа. — Этого у папы не отнять, он умный. В философии он разбирается лучше всех.
Как весело накрывать на стол с марионетками Джонатана, с красиво сложенными салфетками Тоби.
— Спасибо, что не забыла кетчуп, мам. И липкий сок, который мы любим.
Джошуа вносит его, ловко жонглируя. Милые дети. Откуда же тогда это жуткое чувство, когда все расселись. Только это. Только мы. Всегда на семейных трапезах. И с Эзрой тоже, но тогда это бремя жути несла не только я.
— Как жаркое?
— Очень вкусно.
— Мам, давай поговорим о чем-нибудь. Давай поболтаем.
— Ну и?
— Я думаю.
Джонатан говорит, папа пишет, у него есть для тебя комната. Так почему ты не можешь поехать с нами?
— Потому что она не хочет, а детям не следует лезть в дела взрослых, — с отвратительным снисхождением отвечает ему Джошуа и продолжает решительно, таким тоном, будто выступает в дискуссионном клубе: — Мам, скажи, что ты думаешь о войне во Вьетнаме, ты за эскалацию или…
— Давайте не будем о войне и вообще о грустном, — протестует Тоби.
— Почему нет? Это важный государственный вопрос.
— Потому что вы поругаетесь, я не хочу погибнуть в ядерном взрыве, а от непонятных слов у меня болит голова.
— Не расстраивайся, милая, давай поговорим о…
— Правильно, потакай ей! Давайте все будем ей потакать.
— Отстань! — выкрикивает Тоби.
— Джошуа, хватит, я сказала!
Слишком поздно, кетчуп летит.
— Не бойся, мам, я ее приструню.