Чтение онлайн

— Лучше об этом забыть, — поспешно добавляет тетя Лия, и они с Митци наперебой рассказывают, как тяжело было бабке.

— Представляешь, ей приходилось есть некошерное. Мы нанялись служанками в разные дома, под фальшивыми именами, мы притворялись, что не знаем друг друга, — неожиданно с чувством говорит тетя Лия. Митци рассказывает, что они с матерью тайком условились каждый день встречаться на рынке и, проходя друг мимо друга, шептали: «Митци». — «Мама».

И потом, когда Митци в модном розовом пеньюаре провожала ее до двери:

— Было и такое, о чем мне не хотелось рассказывать при муже и особенно при матери, — говорит она Софи в коридоре. — Он, разумеется, знает, да и насиловали меня при ней, но она до сих пор не смирилась с этой мыслью, не оправилась от случившегося. А я — да, — весело признается Митци. — Ребенка

и мужа я обожаю, с чего бы мне быть несчастной? — и целует Софи на прощание.

Бабушке Ландсманн за восемьдесят, она слепая и без положенного по традиции парика. Сильная, нетерпеливая, злая, она отталкивает руку, протянутую к ней, чтобы подвести ее к американской внучке.

— Дочка Руди, — говорит бабушка Ландсманн, ощупывая руки и волосы Софи. — Говорят, в Америке девушки красятся. Но ты нет, — удовлетворенно резюмирует бабушка Ландсманн. — И вот ты приехала, мне сказали, что ты приедешь, ты же знаешь, что здесь творилось, ты знаешь, что сделали с… — Разъяренную старуху не унять. Она отмахивается, когда ей пытаются поправить платок. О пережитом бабушка Ландсманн рассказывает с неподдельной горечью личной утраты — обо всем, что сделали с нею, с ее детьми, убили внуков, нацисты изверги, чудовищность их преступлений измерялась не миллионами, а ее личной утратой. О том, что ее заставили сделать, она сокрушается так же горько, как и о том, что сделали с ней. Что сделали со старухой, которая всю жизнь была благочестивой. Ее заставили снять парик, и теперь ей плевать, что платок сполз с головы. «Посмотри, что ты со мной сделал!» — упрек ее обращен ко всем без разбору — ко всему свету, к собственной жизни, к окружающим, к извергам-нацистам, к Богу.

— Увидимся ли мы снова? — тревожно спрашивает она после каждого визита.

В последний визит Софи бабка плачет горько, страшно, ничуть не таясь.

— Я никогда тебя не увижу. Я умру. А твой отец, он почему не приехал? Почему не приехал меня повидать? Почему ты не привезла отца? — причитает бабка.

— Тебе, наверное, здесь все кажется странным, — говорит Петер. — Помнишь ты этот памятник? — спрашивает он и, помолчав, добавляет (она как раз собиралась высказать предположение): — Только, пожалуйста, не говори, что помнишь, это памятник освобождению, его поставили русские. Бронзовая тетка в какой-то хламиде — наверное, вдохновлялись статуей Свободы. В руках у нее лавровая ветвь. А внизу красноармеец с автоматом — видимо, чтобы подчеркнуть ее миролюбие [100] .

Официантка в кондитерской приносит их заказ, ее дрожащий грудной смех полон презрения.

— Бывшая графиня, — пояснил Петер.

Такое чувство, будто он с ней близок или просто хорошо знаком, может, спал с ней. Некоторые знатные дамы охотно покинули свои покои с закрытыми ставнями и пошли в официантки и в парикмахерши, добавил Петер.

— И хорошо, что тебя здесь не было, — твердил он. — Все девушки пошли на панель — и выжили вовсе не милые. Сколько тебе тогда было? Нет, у тебя не было шанса. Я служил в сопротивлении — занимался разведкой, — мои родители католики, я видел, что происходит. Нет, я рад, что тебя здесь не было. Пожалуй, можно сказать, то было время ужасной иронии судьбы, — шутит он с усталой улыбкой. Даже не верится, что ему всего девятнадцать. Он кое-что ей рассказал. Еврейские парни в униформе партии скрещённых стрел [101] ходили по вечерам и отбивали у карателей евреев — просто чтобы подразнить нацистов. Жертве могли сломать руку, и все же. Друг Петера, еврей, знаток латыни, притворялся священником в бедном рабочем районе: тамошний священник вместе с евреями отправился маршем смерти. Парень за ночь выучил мессу. Петер рассмеялся, Софи улыбнулась устало. Она не знала, что сказать.

— Ты такая серьезная, — замечает Петер. Ее мать сообщила ему, что Софи изучает философию, литературу, театр. — Интересно, интересно, — приговаривает он. — Что из тебя в конце концов получится… — И, взяв ее за руку: — Почему ты такая застенчивая? — спрашивает он. — Скажи, ты девственница?

Удивительно. Он и представить себе не мог, что в Америке девушка старше пятнадцати лет может быть девственницей. В Будапеште такого точно нет.

— Но чем бы тебе хотелось заниматься?

Петер ждет разрешения на выезд — рано или поздно его дадут. С января он начинает работать в Лондоне и хочет попрактиковаться с Софи в английском.

— Вот вижу тебя, и самому не верится, что ты здесь, что я вижу Софи Ландсманн. И венгерский ты не забыла. Когда нам с тобой было шесть и пять, мы играли вместе — помнишь? — Он то и дело переходит с английского на венгерский, предлагает ей американские сигареты. — Скотч в Будапеште тоже имеется, если захочешь, на черном рынке. Я знаю, где достать лучший скотч — или ты не пьешь? — Софи признается, что предпочитает водку, и Петер смеется. — Здесь у нас только красная водка, — шутит он, расспрашивает о жизни в Америке, чем Софи там занимается, любит ли танцевать, слушать джаз. В Будапеште есть пара-тройка первоклассных ночных клубов, может не таких шикарных, как в Америке, или Софи предпочтет побродить по знакомым местам, побывать в купальнях, погулять по Замковой горе? Софи призналась, что ей нравится цыганская музыка. Если, конечно, это настоящая цыганская музыка. И тут же устыдилась. Большинство их знакомых цыган уничтожили или стерилизовали. Софи было стыдно, что она спросила, не осталось ли цыган, чтобы ее развлекать. Но Петера ее признание позабавило.

— Значит, тебе нравится цыганская музыка. Я и сам питаю к ней слабость.

Он знает одно местечко, открытое всю ночь, надо лишь подкупить жандарма. Но у них впереди весь день — не хочет ли она перейти по мосту в Буду и увидеть свой старый дом?

Они стоят перед высокими железными воротами, на которых висит замок; Софи окидывает беглым взглядом красный оштукатуренный дом на холме в конце каштановой аллеи, потом смотрит на руки Петера, сжимающие железные прутья ворот; Софи к ним не прикоснулась. Петер коротко рассказал обо всех, кто жил в этом доме после отъезда Ландсманнов. Теперь он принадлежит государству. Софи думала, что расстроится или хотя бы растрогается, но ничего не почувствовала. Она обратила внимание, что их бывший дом ютится меж высоким старинным особняком, окруженным слева кустами, и домом поменьше; позади, с другой стороны от него, высится жилая многоэтажка; все эти строения бросались в глаза, даже странно, что она о них позабыла.

На обратной дороге в Пешт, проходя мимо Кровавого луга по направлению к новому мосту, Петер твердил: как странно, что в детстве они вместе играли, столько времени проводили вместе, но совершенно не знали Друг друга.

— Дети могут месяцами играть вместе и ни капли не привязаться друг к другу, — заметил он, — тебе не кажется, что так и есть?

Она не поняла, что он имеет в виду; Софи помнила, что та девочка, которой она была когда-то, очень дорожила дружбой с маленьким Петером. Лицо его почти не изменилось; прежний тощий мальчишка очень вытянулся; Софи никак не привыкнет, какие у него широкие плечи и большие ноги; он теперь другой человек, и она не знает, что чувствует рядом с ним, что должна чувствовать — впрочем, как и со всяким молодым человеком. С Петером ей точно так же ничего не понятно, как и с любым мужчиной, она ждет, чтобы что-то случилось, изменилось в ней или между ними; она никогда не знала другого чувства; спрашивает себя: «Могу ли я полюбить этого мужчину?», дожидаясь какого-то невозможного откровения или просто чтобы мужчина облапил ее, лишил воли.

Перед самым рассветом таверна закрылась, и они танцевали навеселе на пустынной площади, Петер сказал Софи: «Надеюсь, мы встретимся в Лондоне». У него как раз заканчиваются очень сложные отношения с женщиной старше него, и такая девушка, как Софи, произвела на него глубокое впечатление, — серьезная, вдобавок девственница, да простит она его, но это дикое место, он надеется, они встретятся, когда он выберется из этого дикого места.

— Вряд ли когда-нибудь во всем этом появится смысл, но я приеду в Лондон, и как знать…