Чтение онлайн

— Эзра.

— Эзра — дурная мысль в сознании Бога.

— Но почему мне никак не удается его бросить?

— Я его как-то бросила. В прямом смысле. Он ко мне приставал. А я подхватила его, закрутила да и швырнула через всю комнату. Он поднял голову с пола и сказал: «Тебе, дорогая, подойдет разве что очень разумный орангутан».

— Со мной он так не острил.

— Послушай, о Суламифь, чьи стучащие зубы «подобны стаду выстриженных овец» [62] , Эзре конец… Евреям конец. С прошлым пора покончить, долой Стену плача. Да, именно так. Мы разломаем ее всю по камушку. Вот здорово! Не говори никому, но мы недавно

начали работу над новым необычным веществом. Вообще-то это вирус, он поражает двенадцатиперстную кишку арканзасской мокрицы. Но людям — чудеса, да и только! — он отшибает память. Мы выяснили, что память содержится в белковом веществе, богатом клейковиной, — мукополисахариды, клеточный клей. Вокруг нейронов копится пух. И при изучении мозговых волн оказывается, что существует идеальная модель, при которой волна максимально похожа на ту, в которой хранится исходная информация. Волны перешептываются.

— Так вот оно что. Общий ропот! Древние израильтяне в моих клетках [63] .

— Верно, и на этот раз они заткнутся. Мы растворим этот старый клей. Миг — и ты чистый лист.

— И еще то прекрасное мгновение десять лет назад, и вкус поцелуя, который убил. Скажи, это всё сотрет из памяти?

— В том-то и дело, ты начнешь сначала. Не бойся, мы позаботимся о тебе. У нас замечательное лабораторное оборудование, квалифицированные сотрудники. Через полтора месяца ты сможешь выйти на улицу.

— А с сексом что?

— По нашей программе сексуальное влечение в тех патологических формах, в которых мы его знаем, исчезнет. Будет любовь, телесное удовольствие, но без одержимости — здоровая, счастливая жизнь. Тебя это пугает?

— Взгляд не сказать чтобы оригинальный.

— Разумеется, нет. Это старо, как грех. Мы наконец-то нашли способ. Но ты должна духовно подготовиться. Мы принимаем только тех, кто в это верит. Я тебе говорила, что мы создаем новую церковь? Иначе в этой стране ничего не добиться…

— Да поможет нам Бог.

— Согласись, ты не можешь жить без этих ропщущих израильтян. «Прилипни язык мой к гортани моей, если забуду тебя, Иерусалим!» [64]

— Ну конечно, расставаться больно, расставаться со старым тряпьем, да даже и с опухолью. Человеку свойственно любить свою опухоль. А если серьезно, Кейт, я не цепляюсь за старую психологию, заскоки эго, непрерывность, всю эту докуку, — быть человеком — это нелепо. Разумеется, я верю в науку. Клей вокруг нейронов. Само собой. Но химический раствор мне просто неинтересен. Это как-то несолидно. Или я безнадежно сентиментальна?

— Ты чокнутая, Софи. Иди-ка ты лучше на суд. И помни, если тебе что-то понадобится, у нас всё есть.

ДВА ПЯТНАДЦАТЬ. Пора к психиатру на регулярный осмотр. Эти дурацкие формальности. Кабинет симпатичнее, чем у ее отца. Пол выстелен ковролином, абстрактные полотна, скандинавское стекло — должно быть, чтобы вызывать свободные ассоциации [65] . Она ложится на кушетку. Просто

чтобы показать ему, что она это может. Не заторможена.

— О чем вы хотите, чтобы я говорила, — сексе? Отце? Матери? Энурезе? О комплексе Электры? Зависти к пенису? О чем угодно, только давайте покончим с этим быстрее, у меня билет.

— Софи, милая, дорогое дитя, ненаглядная, душенька, душенька, душенька!

Это отцов коллега —. Он из Венгрии, недавно похоронил жену. Скорее всего, суицид. Отец сказал, что стоит подумать над его предложением выйти замуж: замечательный человек, с юмором, лучший друг ее отца, любит ее с рождения, практика процветает, выдающийся ум, чуточку параноик, как без этого. Есть над чем подумать. Разница в возрасте зачастую благоприятна. В шестнадцать лет брак — великое искушение. В шестнадцать не могла: мечтала о темном человеке.

Он стоит в центре кабинета, сжав пухлые руки, уныло понурив голову, как священник, и повторяет:

— Прежде чем что-то сделать, тебе нужно хотя бы семь лет проходить психоанализ. Пять — это минимум, абсолютный минимум.

Он наклоняет голову в другую сторону и ждет. Придвигает кресло ближе. Совсем не похож на ее отца. Яркосиние, выпуклые, налитые кровью глаза; нежная, влажная, розовая кожа; говорит оживленно. В хриплом шепоте сквозит сдавленный смех, сдавленный страх, умоляет ее подумать еще раз, прежде чем принимать жизненно важное решение.

Толстяк: не из тех, кто, грузные, заперты в своем теле, погребены в бездвижном ступоре или тревожно корчатся в собственной полноте. Нет, напротив: кипучий живчик, от радостного возбуждения раздувается его лицо, разбухает плоть на пальцах. Кожа на нем трещит. А розовая потому, что того и гляди лопнет.

Он говорит с ней по-венгерски, она отвечает по-английски. На нее действуют его уменьшительно-ласкательные, притяжательный суффикс в первом лице, — моя дорогая, моя маленькая Софи, — она слышит существительные, оканчивающиеся на «моя» [66] .

Могу ли я полюбить этого человека? Он всеми своими подбородками умоляет ее не растрачивать жизнь попусту. Она не смеет принимать решение, пока не прошла семь лет терапии. Она раздраженно расхаживает по кабинету. Ничто не заставит ее отказаться от цели. Он должен понять. Ей нужно уладить дела. Развестись. Найти для детей школу. Проверить, отправили ли вещи из Парижа. Сдать пять статей. Договор на новую книгу.

— Но как же твоя жизнь? Твоя жизнь! — выпевает он. Она уже всё решила. Она могла бы его полюбить: это ясно. Он чем-то похож на ее любовника.

— Я должна повторить судьбу матери, — уверенно сообщает она.

— После психоанализа, душенька, можешь делать, что хочешь, — настаивает он, — пойти на сцену, изучать метафизику, крутить романы с кавалеристами, олимпийскими чемпионами по лыжам, художниками; можешь стать авиаторшей, femme fatale, или выйти замуж и нарожать десятерых детишек; что угодно, голубушка, лишь бы ты была счастлива, но только после…

Он заклинает, руки стиснуты на коленях, окружает ее каскадом притяжательных суффиксов: не принимать окончательного решения, подождать — не лететь очертя голову.