Разведка боем
Шрифт:
– Отчета спрашивать не буду. Рискуй лучше деньгами, чем головой. И давай иди. У меня еще и других забот… И помни – я подгонять не люблю, но у нас совершенно нет времени.
ГЛАВА 17
Освоились в революционной Москве Новиков с Шульгиным неожиданно быстро. Впрочем, удивляться тут особенно нечему – город все-таки для них родной, и после краткого момента нестыковки с нынешней Реальностью началось узнавание и привыкание. Люди вокруг, как они вскоре сообразили, были почти те же, ведь многих из них, пусть и постаревших на тридцать лет, они могли в детстве встречать на этих же улицах,
На следующий день они снова наведались на Сухаревку. Следов вчерашнего беспорядка здесь не наблюдалось, толкучка шумела и волновалась по-обычному. Так же продавали, покупали, крали и привычно разбегались при появлении милицейских нарядов.
Андрей без труда подобрал себе предметы обмундирования красного командира, в которого он решил преобразиться – синие русские бриджи, не то английский, не то польский френч табачного цвета с огромными накладными карманами, серую буденовку шинельного сукна. Все не новое, но вполне приличное. Даже сапоги удалось купить по размеру – с высокими присборенными голенищами, на спиртовой кожаной подошве, подбитой березовыми шпильками.
Теперь он мог ходить по улицам спокойно, в случае проверок предъявляя справку, что командир батальона такого-то полка славной Железной дивизии (недавно вдребезги разгромленной на польском фронте) находится в долгосрочном отпуске по ранению и направляется в Петроград для консультации в клинике Военно-медицинской академии. Диагноз по-латыни, штамп полевого госпиталя, подпись, печать.
Обсуждая свой новый план, друзья несколько раз обошли по периметру Кремль, изучили все возможные пути подхода к стенам и удобные места для их форсирования, исходные позиции штурмовых и отвлекающих групп. Постарались определить, имеются ли постоянные огневые точки на башнях. Присмотревшись к поведению постовых у Спасских и Боровицких ворот, Шульгин решил, что и проникнуть внутрь для рекогносцировки особого труда не составит.
– Идиотизм, конечно, – рассуждал Сашка, когда они присели перекурить на паперти Покровского собора. – По левашовской прихоти изображай теперь картину Сурикова «Штурм снежного городка». У него принципы, а что через них в десять раз больше людей угрохать придется, ему наплевать.
– Взятие, – не поворачивая головы сказал Новиков, внимательно рассматривая Красную площадь, грязную и в колдобинах, с пересекающими ее трамвайными путями. Из-за отсутствия Мавзолея и трибун она совсем не походила на настоящую. Могила жертв октябрьских боев слева у стены, лишенная гранитных надгробий и ограждения, тоже впечатления не производила. Провинциально все как-то, словно не в Москве они находятся, а, к примеру, в Ярославле.
– Что – взятие? – недоуменно спросил Шульгин, прерывая свою филиппику.
– Картина называется – «Взятие снежного городка», отнюдь не штурм. А Левашов по-своему тоже где-то прав. Во-первых, действительно принципы, никуда не денешься. Ну не желает человек участвовать в свержении Советской власти, которая ему дорога…
– Исключительно как память, – вставил Сашка.
– Даже и так. Скажи еще спасибо, что он нас с тобой, по старой дружбе, вообще не ликвидировал как врагов народа. Папаша его уж точно бы не колебался, а Олег, видишь, терпимее.
– Общение с нами даром никому не проходит, – фыркнул Шульгин.
– Это еще как сказать. И, во-вторых, мне тоже моментами кажется, что победить, соблюдая его условия, как бы и честнее будет. Войну ведь и не выходя из каюты выиграть можно, если кое-через что переступить. В элементе. Отрегулируй должным образом пространственное совмещение, открывай канал в любую нужную точку и стреляй, как в тире. Вдвоем за полдня можно весь старший армейский комсостав и ЦК с Совнаркомом перебить. И еще полдня на все губкомы… Патронов хватит, только стволы почаще менять, чтобы не перегревались. И ни одной напрасной жертвы. Нормально?
– До абсурда любую мысль довести легко, – уклонился от прямого ответа Шульгин. – Охотник и то по сидячей птице не стреляет.
– Вот-вот, и коррида кое-чем от мясокомбината отличается.
– Правильно, – легко согласился Шульгин и тут же нанес ответный удар: – Но ведь матадор ради спортивного интереса только своей собственной головой рискует, а мы, получается, за ради чистых рук в свои игрища еще десятки тысяч людей втягиваем, чтобы, упаси бог, бездушными палачами не выглядеть. Ежели ты, уничтожая врага, дивизии в мясорубку бросаешь, своей головой не слишком рискуя, – ты солдат, а если имеешь возможность противника уничтожить, а потерь своих избежать – палач! Где логика? Тот полковник, что радиомину за двести километров взорвал и сотню немецких офицеров в клочья, – он кто?
– А Хиросима?
Новиков видел, что они опять втянулись в привычный спор ради спора и способны до бесконечности изобретать взаимоисключающие доводы, чтобы за потоком слов спрятать равно очевидную для них обоих истину – стоящая перед ними проблема нравственно безукоризненного решения не имеет в принципе. Как только они очутились здесь, в двадцатом году, причем в своем физическом облике, ловушка захлопнулась. Нельзя было укрыться на тропических островах и жить безмятежно, зная, что в России полыхает гражданская война, а они в силах ее прекратить, избавив страну от исторической и демографической катастрофы. Одновременно – нельзя было нечувствительно отбросить своеобразный «комплекс Руматы», почти подсознательное ощущение, что отчего-то нельзя, недопустимо извне, из другого времени, силой вмешиваться в как бы чужой конфликт. Тем более – используя военно-техническую мощь совсем другой эпохи.
Андрей также понимал, что в сугубо объективном плане проблема эта надуманная, проистекающая из дикой смеси исторического материализма, фрагментов иных философий и этик, сдобренной вдобавок интеллигентскими рефлексиями подчас стоящих на противоположных позициях, но равно почитаемых авторов еще в юности прочитанных книг.
Умом они вышеуказанную антиномию вроде бы решили, но все равно испытывали постоянную потребность убеждать друг друга в правильности своего выбора. Левашову на самом деле было легче, он себя избавил от терзаний, причем сравнительно дешевой ценой.
– А с бабами в Москве полный абзац, – произнес неожиданно Шульгин, меняя тему. Кивком головы он указал Андрею на фигуру женского рода, торопливо семенящую через площадь. Одета она была в длинную темную юбку, шнурованные ботинки со сбитыми набок каблуками, кожаную куртку, а на голове – красный платок.
– Как Райкин говорил: «Зинка у меня красивая, морда как арбуз, глазки маленькие и все время поет…»
– М-да, похоже, – согласился Новиков. – И ведь много молодых, а рожи у всех на одну колодку.