Чтение онлайн

— О, — рычит, — наконец-то. Пришло… наше спасенье от жуткой смерти. А ведь задержись ты, Яго, еще немного, и тебя бы встретили лязгающие зубами скелеты.

Коричневого от этих слов как-то уж очень резко передернуло — чуть поднос из рук не выронил. Словно встречался он уже с этими самыми скелетами и воспоминания об этой встрече сохранил отнюдь не самые приятные. Поставил поднос, пробормотал чего-то сквозь зубы и был таков.

— И позови, — это Леммит уже ему вслед рявкнул, — десятника Шаркуна из сотни Бречика! Живо!

— А ты, — поворачивается ко мне, — давай, садись,

русский. Как вы там говорите — «в ногах правды нет»? Хорошие у вас эти… поговорки. Да и пьете вы здорово.

Интересно, думаю, это Коля тут успел отметиться или другой кто из славян?

— Я бы, — отвечаю, — и сам раньше сел, было бы куда.

— А земля на что? — ржет господин граф. — Хорошая, утоптанная… заплевана малость, так мы люди привычные.

Ну, знаете…

— Привычные, не отрицаю, — говорю, — но одно дело — в бою носом грязь пахать, а в тылу хотелось бы комфорта и уюта. Знакомы вам такие слова?

— Знакомы-знакомы, — ухмыляется граф. — Видишь в углу сундук? На него садись… если утащишь.

Не понравилась мне эта ухмылочка его… снова точь-в-точь как у Николаева. Тот, бывало, тоже пошутить любил. И шуточки у него были простые, действенные и по большей части дурацкие.

Ладно. Подошел я к этому сундучку, прикинул… взялся, потянул — ежкин кот!

— Он у вас, — выдыхаю, — свинцом залит?

— Не-а, — спокойно так Леммит отзывается. — Золотом. Казна наша там.

— А-а. Тады понятно.

Золото мне пока таскать не приходилось. Я мозги напряг, школу вспомнил, внутренний объем сундука на глаз прикинул — получилось три патронных ящика. Поднять нельзя, пупок надорвать — запросто.

— Да уж, — говорю, — воистину в ногах правды нет.

— Я тебе, русский, — ухмыляется Леммит, — больше скажу. Ее вовсе нет. Нигде.

А вот это уже, думаю, интересно. Как он воевать-то с таким настроением собирается?

Кое-как оттащил сейф этот доморощенный на середину шатра, сел, пот вытираю, и тут девчушка эта графская изящно так нагибается и из-за графской кушетки вытаскивает — не знаю, как эта штука правильно называется, а выглядит как пенек с мягким сиденьем — и столь же изящно на нем располагается. Зрелище, доложу, на раз. Под кольчугой у нее еще что-то вроде безрукавки виднеется, да вот только заканчивается эта кольчужка самую малость пониже бедер, а дальше, до самых сапог — ножки. И ножки эти… у меня чуть снова слюнки не потекли.

— Ле-ера, — укоризненно так говорит Леммит, только в глазах у него при этом довольные такие черти скачут. — А пить нам из чего прикажешь?

А девица ногу на ногу закинула, потянулась — ну прямо как моя рыжая.

— Третьего дня, — отвечает, — когда ты с другим своим новым русским другом гулял, вы прекрасно без всяких кубков обходились. Что он орал на пол-лагеря? Даешь из горла? Дежурный десятник едва тревогу не затрубил — решил, что на командира вампиры напали.

— Лера.

Подействовало. Встала, прошла в угол — здорово прошла, мне вот, например, в жизни спиной такую… палитру эмоций не передать. Мужик бы на ее месте полчаса матерился, а она р-раз — и всем все ясно. Возвращается с тремя кубками. Хорошие такие кубки,

серебряные, резные… вместительные опять же. Помнится, те кружки, из которых я Николаеве вино хлестал, пол-литра вмещали — так вот им до этих кубков… до Берлина по-пластунски.

— Ну что, русский, — говорит Леммит, — давай ваш самый главный тост? Хороший он у вас… правильный.

— Эт верно, — киваю. — Ну… за Победу! — и весь кубок, залпом, в рот. Потому как иначе не положено.

Положено-то оно положено, но, считай, литр вина залпом выдуть… да еще после утренней разминки — так, думаю, и спиться недолго. На фронте такой номер, конечно, не пройдет — там тебя первым же снарядом протрезвит лучше любой колдовской конфеты, а вот в тылу… хотя… чушь. Делать мне больше нечего.

Взял одну виноградину, за щеку кинул, прикусил осторожненько — а она ка-ак лопнула! Словно граната во рту взорвалась. Соку, соку — чуть не подавился. Но вкусно невероятно. Притом, что я фрукты приличные ел уж не упомню когда. Ягоды всякие по лесам, малина-земляника, если с местностью повезет, яблоки с грушами. Семечки еще… короче говоря, такой вкуснятины точно с начала войны пробовать не доводилось. Как говорил рядовой Петренко — «мировой закусон».

Смотрю — а господин граф тем временем вместе с Лерой на ежей своих налегают. Без всяких изысков, пальчиками, и облизывать их после не гнушаются. Причем с таким видом, будто чуть ли не первейшее лакомство.

Я с полминуты размышлял — попробовать или нет. С одной стороны, выглядит преотвратно, а с другой… в поиске, бывало, и не такое жрали, да еще как! В пасть поскорее запихивали, пока не сбежало. А что — капитан говорил, что там одного белка…

Решился все же. Выбрал ежовую иглу потоньше, отломил, пожевал немного — печенье! Хрустит и на крошки рассыпается.

Да уж, думаю, если здесь такое печенье подают, то какие же у местных пироги? Надо будет заранее разведать, а то подадут на стол десерт, а у меня от его вида весь предыдущий обед наружу запросится.

— Давно у нас, русский?

— Не очень.

— И как?

Хороший вопрос. Вот только отвечать на него как-то не хочется. В смысле, врать не хочется, а правду-матку резануть — так ведь обидится. Николаев бы точно обиделся.

Сижу, молчу.

— Ясно, — кивает Леммит, так ответа и не дождавшись. — Мне другие ваши примерно то же самое говорили… в тех же выражениях. Думаете, это у вас там война, а здесь — шалости ребяческие. Так, что ли?! — взревел и ка-ак шарахнет кубком о столик. Виноградины аж до потолка подбросило. Как сам столик стоять остался — не знаю. Тоже видать, магия.

— Не совсем так, — говорю. — Война — это всегда война, сколько бы в ней народу глотку друг дружке не резали, человек десять или миллионы. Там мы со своим Злом насмерть схватились, вы здесь — с вашим. И я… да и остальные наши… с вашим Злом будем теперь драться так же, как там дрались.

— Да я ведь, — вздыхает Леммит, — не о том. Деретесь вы здорово, об этом речи нет. Ты мне лучше, русский, другое скажи. Вы ведь там такие могучие… оружие у вас неслыханное… как же вы допустили, что у вас Зло такую силу набрало?