Чтение онлайн

(Я видела тебя еще раз, много месяцев спустя, ты шел по Чаринг Кросс Роуд. Ничто в тебе не напоминало о доме.)

Я хочу весь мир! Нет, не так: я хотела тебя, но раз тебя я получить не смогла, теперь мне необходимо хотеть всё остальное. Любовь сделала меня жадной, а жадность — амбициозной: и это еще одна услуга, которую ты мне оказал. Если я люблю тебя не значит я должна быть рядом с тобой, то я могу двигаться вперед, продолжать путешествовать и писать, лишь бы отсрочить конец.

Ничего не удерживало нас порознь, не держало нас вместе.

Ничего, кроме слов.

Теперь между нами нет слов, ничего не происходит.

Ничего.

Возможно ли это написать?

Я достаю ноутбук, потому

что здесь, как и везде, люди оставляют тебя в покое, когда видят, что ты в сети. Открываю новое письмо, нажимаю «НАПИСАТЬ». Наверное, за людей можно цепляться разными способами, и один из них — продолжать говорить. Чем больше слов я набираю, тем больше появляется места, требующего заполнения. Казалось бы, должно быть наоборот, но стоит нажать на эту кнопку — возвратвозвратвозврат, — и страниц становится больше. Каждый пробел я заполняю словом, а для истории пробелы есть везде. Расширяя пространство, мы расширяем и время — время, необходимое для того, чтобы написать страницу текста, чтобы ее прочесть. Я могу продолжать писать, чтобы удержать время и пространство вместе, и то, что я создаю, застрянет в мертвой петле моей истории, как будто, описывая что-то словами, я могу удержать некоторые из них. Я могу проигрывать всю историю в словах снова и снова, потому что я не хочу ее забыть, я хочу помнить всё, даже это. Единственное, чего я хочу — это помнить, помнить бесконечно. Я знаю, что это невозможно. Каждый оборот наслаивает историю поверх опыта, утекающего через и сквозь нее. Письмо — это механизм не памяти, но забвения.

Моя жизнь уныла, потому что теперь я не могу рассказывать ее тебе, но ты единственный человек, который не позволяет мне ее рассказать. Своим читателям, как и своему возлюбленному, я могу поведать всё. Разница в том, что они не могут ответить. Книга предполагает одностороннюю коммуникацию. И это нормально. Большинству людей нравится переживать свою боль опосредованно, и, желая чего-то личного, они выбирают безличное: рубрика «вопрос-ответ», исповедь. Чтобы уравнять личное с публичным, я бы могла зайти на какой-нибудь форум, выговориться в блоге, постить секреты на радость анонимной публике. Исповедь снимает боль, но интернет помнит всё: в его вечном настоящем избавиться от историй сложнее. В любом случае мне толком нечего сказать. Точнее, в интернете так много места и так мало новых историй, что моя — в конце концов, не такая уж необычная — смешивается с чужими историями, и я почти перестаю отличать одно от другого.

Теперь вы начинаете понимать эту женщину: она постоянно думает. Она не будет рыдать просто так, она спросит, из чего рыдание состоит. Одна слеза — один аргумент: вот как проходит ее жизнь.

Марта Нуссбаум. Любовное знание.

Урок большинства подобных историй заключается в преодолении любви. Я не хочу, чтобы это меня чему-либо научило, но как бы я ни старалась, я многому учусь — каждую неделю, каждый день. Чтобы рассказать свою историю, я не должна знать ничего из того, о чем пишу, пока не приступлю к письму, я пишу себя из необходимого неведения; каждая фраза — акт неопытности. Я должна писать, чтобы избежать знания, так как знание означает окончание письма. Я отказываюсь быть мудрой. Иначе как я смогу снова влюбиться? Обойдусь без знания, спасибо. Разве мудрецам есть о чем разговаривать по вечерам? Я не буду смотреть под ноги. Буду наступать на всё, что валяется на тротуаре. Рискованно, согласна, есть опасность, что меня прокатят, но, по крайней мере, я сдвинусь с места, и, сделав это, я сохраню что-то, даже если всё закончится провалом. Влюбиться — не значит провалиться (провалиться — не значит потерпеть неудачу! В чем, кроме любви, неудачи допустимы, ожидаемы, являются неотъемлемой частью процесса? В чем, кроме любви, я могла бы проваливаться с таким же блеском? В чем еще провал — это признак успеха?).

Я всё еще сижу здесь, на вокзале, не хочу уезжать из места, откуда всегда можно уехать. Здесь я всё еще могу выбирать: бесконечные кафе, бары, шведские столы, ни место, ни время года не влияет на их меню. Я даже могу решить, что не хочу выбирать: я просидела здесь полдня, не заходя ни в одно из этих кафе, и хотя уже вечереет, я чувствую запах круглосуточного кофе, и мне кажется, что сейчас утро. Сидеть здесь, на вокзале, отказываясь заканчивать, — это не то чтобы мудрое решение, но временное бездействие, отсутствие боли.

Это не значит, что я всё время

страдала: иногда мне даже казалось, что я получаю удовольствие. Сам акт рассказывания вызывал во мне трепет (сама у себя отобрала страдание, ну и что?). Попутно я получала удовольствие от разных вещей: ела вкусную еду, напивалась, встречалась с друзьями, расчесывала волосы до блеска, читала, гуляла по городам и вдоль каналов на закате, сидела на нагретых солнцем камнях, слушая ветер. Но помимо хорошо проведенного времени, иногда времени будто вовсе не существовало. Я не могу всё время быть начеку. Это утомительно. Это всего лишь книга. Вперед, ищите свои собственные страдания. Оставь меня здесь, позволь цепляться за то, что у меня есть, позволь страдать, пока я могу. Мне стыдно за свою ничтожную боль, которая не выдерживает испытание даже небольшим отрезком времени.

Снова достаю телефон. Он подтверждает: ВЫ ПРИБЫЛИ В КОНЕЧНУЮ ТОЧКУ МАРШРУТА. Я понимаю, что не хочу, не могу придумать, как положить всему этому конец, чтобы он не был похож на отмашку, на нувсёпока, на ироничный уход за кулисы, от которого останется лишь жалкая прощальная открытка. Уйти — значит двинуться дальше, и да, придется уйти в любом случае, но только не так. Читатели, вы уже знаете, что я на самом деле не здесь и не сейчас. Поезд давно ушел, и я пишу всё это какое-то время спустя. Я всего лишь притворяюсь. Разумеется, без притворства не обошлось, но читая и вы стали его соучастниками. Не уходите: разве мы можем прийти к чему-то, не притворяясь?

Окей.

Притворимся, что я выхожу из здания вокзала. В красном автобусе расцветают лавандовым цветом сиденья. Какая-то женщина хмурится, проходя мимо, потому что я сижу на ступеньках около выхода, возле одной из нескольких табличек «ОСТОРОЖНО, СТУПЕНЬКИ». Светит солнце, взятый в кольцо машинами уличный музыкант поет Every little thing gonna be alright [75] . И хотя с хрипящими легкими, из которых вылетает старый хит, очевидно не всё в порядке, возможно, с начала этого мгновения и до его конца всё действительно будет неплохо.

Выше голову, дорогая, это может никогда не случиться! [76]

Что ж, возможно, этого никогда и не было. Но, подобно той художнице в красном платье, я буду сидеть и, поскольку я не бывшая, ничего не закончится, хотя, может, это значит, что ничего и не разгорится вновь, если он когда-нибудь всё-таки сядет напротив и посмотрит мне в глаза. Начинаю забывать, смотрели ли мы когда-нибудь друг другу в глаза, но помню, однажды я попыталась. Мы ехали в его старой коричневой машине, я сидела на пассажирском сиденье. Наши глаза встретились, но мне удалось заглянуть в них не глубже, чем в пуговицы его пальто. Вместо этого я начала изучать радужную оболочку его глаз, подмечать, как в ободке голубой цвет переходит в серый, пока не запомнила всё настолько, что могла бы нарисовать по памяти.

…удивительно детальное описание несвершившихся событий{97}.

Андре Бретон. Безумная любовь.

Каждый раз, когда мы виделись, я ощупывала тебя глазами так долго, что могла вылепить твою внешность взглядом, и, когда это получалось, меня наполняла радость. Я видела, как ты рассматривал эту радость, словно она была чем-то, что ты мог потрогать, оценить текстуру — и ты мог, потому что я позволяла: эта радость была для тебя, и всякий раз я видела, что ты посмеиваешься над тем, что я тебе ее предлагаю, или, возможно, ты посмеивался над тем, что именно я предлагаю, но я была счастлива, что твой взгляд касался ее, да что там, я и сейчас счастлива. Ты поднял ее, будто она была чем-то чужеродным, хотя она разлеталась эхом, как голубиное воркование. Было хорошо, очень хорошо. Хорошо само по себе, независимо от того, во что превратил всё это ты.