Разрушитель
Шрифт:
Бернард спрыгнул на песок и, оставляя глубокие отпечатки, двинулся в сторону уже вспыхнувших вечерних огней.
С крыши китайского ресторанчика «Башня Тока-Бел» эти огни были хорошо видны в прозрачные осенние вечера, когда сидишь с приятелем за вечерним коктейлем и думаешь о том, что где-то там, вдали, такие же молокососы беспорядочно гробят время и чувствуют себя от этого преотлично. Иногда даже хотелось крикнуть незнакомцу: «Эй, приятель! Твое здоровье!»
И вот теперь Берни брел и брел навстречу джину с тоником и незнакомцу.
Под ногами стеклом
Иллюзия закончилась, как только Берни переступил невидимую черту. Впереди была ночь, а вокруг – беспросветная темень, наполненная шорохами и незнакомыми звуками пустыни.
Берни сглотнул и упал на песок. Никакого города на горизонте просто не было! Его не существовало! И ложью было письмо из технической школы. И ложью был Нью-Йорк. Неправдой оказалась вся жизнь, которая, к тому же, продолжалась.
О подземных крысах-проказорах Берни слышал украдкой, но любая жуткая правда подземелий была лучше, чем такая уютная ложь на поверхности.
Берни Бернс на террасу своего коттеджа аэролет не вернул. Не возвращался и сам. Вот уже пятнадцать лет не возвращался, жалея лишь мать. Но законы общества были неумолимы: лучше умереть твоему ребенку, чем живым и невредимым вернуться из проказоров.
Во время набегов за едой и одеждой Бернсу однажды показалось: женщина, катившая перед собой коляску с близнецами – его мать. Но женщина была куда моложе и походка была совсем другой.
– Берни, – Розалинда подняла всклоченную голову, – чем займемся?
Берни осторожно освободился из объятий девушки:
– Сегодня придумай что-нибудь сама! У меня есть кое-какое дело!
– Опять к разорам?! – испуганно сжала колено Берни Розалинда.
– Нет! – соврал Берни: в селении разоров шла грандиозная попойка, а в таких случаях стоило быть начеку.
Разори и проказоры жили в состоянии неустойчивой войны. Время от времени из одного лагеря в соседний заявлялись перебежчики. Еще чаще разоры совершали набеги в городок проказоров за девочками. Тогда проказоры бросали свои карточные домики и, вооружившись кто чем, крушили лагерь разоров.
Берни Бернс как-то заинтересовался семантикой названий, но додумался лишь до банального: «разоры» – от слова «разорять», «проказоры» – от проказничать, зло шутить.
Разница, скорее, была в образе жизни, чем в самих словах. Проказоры тяготели к своей, пусть убогой, конуре. Разоры не сидели на месте, не обзаводились семьями, временами на месяцы исчезая в бесчисленных лабиринтах подземных убежищ, потом возвращались, принося диковинные штуки, забавных зверят и чудовищные болезни.
Берни Бернс сам помнил страшную эпидемию, когда зараза перекинулась на их городок. У болезни не было внешних признаков: просто человек замыкался в себе, скучнел, надолго задумываясь. А потом его находили повешенным или с вскрытыми венами где-нибудь среди мусорных баков.
И не было спасения от тоски. Лишь немногие уцелели из тех, кто не бежал из города, таясь от заразы в нижних уровнях и
Берни и сейчас вздрагивал при воспоминании о болезни. Он сдался таинственному вирусу одним из последних, стараясь как можно, хотя бы для сна, сгонять уцелевших в одно место. Долгими часами, шатаясь, с красными воспаленными глазами бродил среди спящих, сторожа. Но к утру один, а то и двое исчезали, чтобы умереть.
Вирус смерти, как окрестили проказоры болезнь, бесчинствовал всего неделю. Берни заразился на исходе седьмого дня.
Вначале давило смутное беспокойство, словно забыл о чем-то самом необходимом. Потом стало жаль мать, себя. Берни с брезгливостью смотрел на ущербные лица вокруг, на грязное тряпье. Кислый запах капусты, смешанный с запахом скученного человеческого жилья бил в ноздри. Особенно отвратительны были женщины. Потные, обрюзглые, с обвисшими от бесчисленных родов животами – Берни передернулся от рвотных позывов. Хотелось необыкновенного, чего и в природе-то не бывает. Берни отступил из собравшегося у костра круга. Резиновая шина нещадно чадила. Напевающие старую песенку пьяные голоса – пилой по обнаженным нервам.
Берни шел, не оглядываясь, пока не свалился. А выход из тупика был рядом, стоило щелкнуть кнопкой ножа с выкидным лезвием. Немного боли – и впереди засияет свет.
Берни размахнулся и вонзил лезвие в живот. Сталь пронзила мягкую плоть. И перед Берни возникло чудо: в сияющем ореоле к нему склонилось юное девичье лицо. Разметавшиеся кудри, словно живые, трепетали на сквозняке.
Вишневые губы шептали неразборчивое, как шелест лесного ручья – слушать и не было нужды.
Так, на грани смерти, в жизнь Берни вошла Розалинда. Ничего чудесного, а тем более сверхъестественного в дочери старого разора не было. Буйный нрав и своеобразный характер уравновешивались лишь страстными ночами, когда два нагих тела белели в темноте многоруким монстром.
Более того, девица была хитра, блудлива и бесстыжа даже в понятии проказоров. Ее руку не раз ловили в чужом драном кармане. Бивали, порой, но всегда прощали за отходчивость и всегдашнюю веселость.
Вот и сейчас, забыв о мимолетном беспокойстве, Розалинда беспечно грызла шоколадку, откусывая огромные кусищи.
Невдалеке гудела платформа для спуска.
Берни прислушался. Розалинда взметнулась юбками:
– Это тихоня Пинни!
Берни покривился, но смолчал: полицейский, по уши втюрившийся в девушку из подземелий, мог быть проказорам полезен.
СЕЛИЩЕ РАЗОРОВ
– Все, я больше не могу! – Саймон икнул и запустил пустую бутылку в шеренгу ее сестричек у стены.
На перевернутом, грубо сколоченном из дощечек ящике лежали съестные объедки. Вареная баранина вперемежку с яичной скорлупой, рыбий скелет, ощерившийся пучком зелени.
Рядом, пристроившись на полу, посасывал виски Чарли, время от времени круглым глазом заглядывая в узкое горлышко. На дне еще что-то бултыхалось.
– Братья! – Саймон снова икнул, но мысль держал на собачьем поводке.