Разрушь меня
Шрифт:
— Джульетта...
— Нет.
Я не хочу этого. Не хочу этой жизни.
Не хочу быть чем-то для кого-то, кроме себя. Я хочу сама принимать решения, и я никогда не хотела быть чудовищем. Я говорю медленно и твердо:
— Я ценю человеческую жизнь намного больше тебя, Уорнер.
Он открывает рот, но останавливается. Смеется и качает головой.
Улыбается мне.
— Что? — выпаливаю я.
— Ты только что назвала меня по имени. — Он улыбается шире. — Прежде ты никогда не обращалась ко мне прямо. Это должно значить, что я прогрессирую с тобой.
—
Он обрывает меня:
— Меня не волнуют твои моральные дилеммы. Ты просто тянешь время, потому что ты находишься на стадии отрицания. Не волнуйся, — говорит он. — Ты справишься с этим. Я могу немного подождать.
— Я не в отрицании...
— Ну конечно это так. Ты пока этого не знаешь, Джульетта, но ты очень плохая девочка, — говорит он, хватаясь за сердце. — Прям мой типаж.
Этот разговор просто невозможен.
— В моей комнате живет солдат. — Я тяжело дышу. — Если хочешь, чтобы я осталась здесь, убери камеры.
На мгновение глаза Уорнера темнеют.
— Кстати, где твой солдат?
— Не могу знать. — Боже, надеюсь, я не покраснела. — Ты назначил его мне.
— Да. — Он выглядит задумчиво. — Мне нравится наблюдать, как ты корчишься. Он заставляет чувствовать тебя неловкость, не так ли?
Я вспоминаю руки Адама на моем теле, близость его губ на моих, аромат его кожи, пропитанной дымящимся ливнем, который мы вдвоем впитывали, и вдруг у сердца появляются два кулака, которые стучат по ребрам, пытаясь выбраться.
— Да. — Боже. — Да. Он заставляет меня чувствовать дискомфорт.
— Знаешь, почему я выбрал именно его? — спрашивает Уорнер, а меня словно танком переехало.
Адама выбрали.
Ну, конечно же, его выбрали. Его не просто так, как обычного солдата, отправили ко мне в камеру. Уорнер ничего не делает без причины. Должно быть, он знает, что у меня и Адама была история. Он более жесток и расчетлив, чем я предполагала.
— Нет. — Дыши. — Я не знаю почему. — Дыши. Я не могу забывать дышать.
— Он сам вызвался, — просто говорит Уорнер, а я мгновенно немею. — Он сказал, что много лет назад ходил с тобой в одну школу. Говорил, что ты, наверно, не вспомнишь его, что он изменился, он не такой, как прежде. Он собрал очень убедительные доводы. — Легкий вздох. — Говорил, что был удивлен услышать, что тебя держат взаперти. — Наконец Уорнер смотрит на меня.
Мои кости звенят, как кубики льда, замораживая меня до самой сути.
— Мне интересно, — говорит он, наклоняя голову, когда говорит. — Ты помнишь его?
— Нет, — лгу я; не уверена, что жива.
Я пытаюсь отделить правду ото лжи, предположения — от постулатов, но дополнительные наказания сворачиваются вокруг моего горла.
Адам знал меня, когда входил в ту камеру.
Он точно знал, кем я была.
Он уже знал мое имя.
Ох.
Ох.
Ох.
Это всё было ловушкой.
— Заставляет ли эта информация тебя… злиться? — спрашивает он, и я хочу сшить его
Я молчу, и как-то это всё ухудшает.
Уорнер сияет.
— Конечно, я никогда не говорил ему, по какой причине ты там оказалась, я думал, что эксперимент в психушке не должен быть испорчен дополнительной информацией, но он сказал, что ты всегда была угрозой для учеников. Что они всегда сторонились тебя, хотя руководство школы ничего им не объясняло. Он сказал, что хочет посмотреть вблизи на урода, которым ты стала.
Мое сердце разбито. Глаза мигают. Я так обижена, так зла, пребываю в таком ужасе, негодование сжигает меня с такой грубой силой, что это ощущается как пламя, бушующее во мне, костер уничтоженных надежд. Я хочу сокрушить позвоночник Уорнера в своей руке. Я хочу, чтобы он знал, что такое ранить, наносить такие невыносимые муки другим. Я хочу, чтобы он знал о моей боли, боли Дженкинса, боли Флэтчера, я хочу, чтобы он страдал. Возможно, из-за того, что Уорнер прав.
Может, некоторые люди заслуживают этого.
— Сними рубашку.
Несмотря на всё его позерство, Уорнер выглядит искренне удивленным, но он не теряет времени, расстегивая куртку, снимая перчатки, отслаивая хлопчатобумажную рубашку от своей кожи.
Его глаза сияют, отвратительно хотят; он не скрывает своего любопытства.
Уорнер бросает на пол одежду и почти интимно смотрит на меня. Мне приходится проглотить кипящее отвращение во рту. У него идеальное лицо. Идеальное тело. Его глаза тверды и прекрасны, как замороженные драгоценные камни. Он отражает меня. Мне хочется, чтобы его внешность соответствовала его разрушенному черному внутреннему миру. Я хочу искалечить его дерзость своей ладонью.
Он идет ко мне, пока между нами не остается метра расстояния. Его высота и строение заставляют меня чувствовать себя опавшей веткой.
— Готова? — спрашивает он, высокомерный и глупый.
Я рассматриваю решение сломать ему шею.
— Если от этого уберут все камеры в моей комнате. Все жучки. Всё.
Он подходит ближе. Опускает голову. Он смотрит на мои губы, изучая меня совершенно по-новому.
— Мои обещания многого не значат, любимая, — шепчет он. — Или ты забыла? — Ближе на восемь сантиметров. Его рука на моей талии. Его сладкое и теплое дыхание на моей шее. — Я исключительный лжец.
Осознание врезается в меня, как двести фунтов здравого смысла. Я не должна этого делать.
Я не должна заключать с ним сделки. Я не должна рассматривать пытки. Боже, я сошла с ума.
Мои кулаки сжаты, и я вся дрожу. Я едва могу произнести:
— Можешь катиться в Ад.
Я пячусь.
Дохожу до стены и резко падаю в кучу бесполезности. Отчаяния. Я думаю об Адаме, и мое сердце сдувается.
Я не могу больше быть здесь.
Я лечу к двойным дверям и открываю их прежде, чем Уорнер сможет остановить меня. Но вместо этого меня останавливает Адам. Он стоит прямо снаружи. Ожидая. Охраняя меня, куда бы я ни пошла.