Разочарованные

Перед глазами умирающего проносится вся его жизнь. Тем, кто это утверждает, умирать явно не доводилось. Перед моими глазами проносятся лишь тусклые огни неоновых ламп и пробковые панели фальшпотолка, а еще мельтешат облаченные в халаты фигуры, которые торопливо толкают к лифту каталку со мной и что-то кричат – не могу разобрать слова. И никаких воспоминаний. Когда будущего больше нет, ни к чему перебирать прошлое. Но поверь, мне хотелось бы в него окунуться, чтобы хоть недолго побыть с тобой. Хотелось бы увидеть на экране кадры из своего детства – пусть даже в сепии, с рывками и потрескиванием старой пленки, словно кино обо мне сняли в 1930 году. И назывался бы этот фильм

«Воспоминания Сары. История одного обмана». Несите попкорн, гасите свет.

Но нет. Ничего. В голове пусто. Ужас. Не всплывает ни одной картинки. Имеет значение лишь то, что происходит здесь и сейчас. Впервые в жизни осознаю это столь явно. С удивлением наблюдаю, как время утекает сквозь мои пальцы: каждая секунда – песчинка, капля соленой воды. Драгоценная неуловимая частичка океана. Мне осталось лишь несколько минут. И ты никогда не узнаешь правды. Моей правды.

Завозят в лифт.

Я попаду в хронику происшествий. Значит, такова судьба. Обо мне станут говорить за обедом, между сыром и десертом. «А помнишь Сару?» Мое имя заставит знакомых морщиться, будет наводить их на плохие воспоминания. Малоприятное доказательство того, что несчастья случаются не только с другими, но и с нами самими.

Вывозят из лифта. Меня вырвало на кого-то в розовом больничном халате.

Никогда до этого мгновения я не испытывала страха, настоящего страха.

One. Two. Three. Мое тело перекинуто на операционный стол. Как мешок с грязным бельем. Точь-в-точь труп.

Никогда до этого мгновения я не испытывала боли, настоящей боли. Убейте меня. Давайте с этим покончим. Лучше умереть, чем так мучиться.

Голоса становятся какими-то невнятными, далекими. По спине пробегает холодок, будто от прикосновения ледяного металла. Слышу крики чаек, шум волн. На моей коже капли влаги и соль. Последняя песчинка проскальзывает между пальцев. Последняя мысль о тебе. The end.

Жаль, что я умираю в окружении неродной речи!

Определенная доля ответственности за случившееся с Сарой Леруа лежит на каждой из нас. Я тоже имела отношение к той истории, хотя свою роль в ней поняла и приняла лишь двадцать лет спустя. Не стану называть свое имя – суть не в нем, да и не хочу, чтобы подумали, будто я раскрываю правду с целью обелить себя, подать в выгодном свете, взвалив всю тяжесть вины на других. Просто я считаю, что правда должна быть где-то записана. Ради нас, ради Сары, а может, ради вас. И чтобы мы наконец научились жить с тем непростительным поступком, который когда-то совершили.

Вероятно, все подумают, что тогда у нас отсутствовали всякие моральные принципы. Нет, они у нас были, но только не те, которые запрещали бы нам лгать полиции, нашим родственникам, да и самим себе. А те, что изобретают пятнадцатилетние подростки, еще не смирившиеся с тотальной несправедливостью этого жестокого мира. Описывая вам сегодня события двадцатилетней давности, я буду основываться именно на этих принципах.

Фотография, приложенная к этим заметкам, сделана за несколько дней до исчезновения Сары Леруа. На снимке слева направо: Анжелика, в которой, господь не даст соврать, ангельского не было ничего, Моргана – сегодня ее охарактеризовали бы как «подающую большие надежды», Жасмин – в газетах и полицейских отчетах ее снисходительно называли дочерью домработницы, и Сара Леруа. Ее вам представлять не нужно, если только последние двадцать лет вы не провели в спячке в каком-нибудь иглу посреди Гренландии.

Понимаю, вам хочется знать, кто я, но это не имеет никакого значения, потому что есть только мы – единое целое, мы – Разочарованные. Как во французской

грамматике, да и в жизни тоже, род мужской главенствует над женским, так в нашей истории «мы» всегда было важнее, чем «я», поэтому позволю себе писать от имени всех нас.

Трудно представить, что кто-то мог бы досконально помнить все события того лета, когда исчезла Сара Леруа. Но на прошлой неделе я отыскала на чердаке стопку тетрадей марки Clairefontaine на пружине, тех самых, в которых почти каждый день с пятого класса и до конца учебы я вела дневник. И перечитала все, что имело отношение к периоду, о котором сейчас веду речь.

Но начнем по порядку.

После ареста Анжелики в газетах писали, что впервые она пересеклась с Сарой Леруа в лицее Виктора Гюго, когда та перешла в ее класс – восьмой «Б», – и что между девочками тут же зародился конфликт, поскольку они оказались полной противоположностью друг другу. На самом деле они познакомились в возрасте семи-восьми лет на кладбище. Вряд ли они бы сблизились, произойди их первая встреча при других обстоятельствах. Они действительно были очень разными. Семья Сары считалась состоятельной, а родители Анжелики не вылезали из долгов. Однако кладбища – нейтральные территории, где царит дух сопереживания, поэтому никакие условности не помешали девочкам познакомиться. В отличие от Анжелики, у Сары был повод в тот день находиться на кладбище городка Бувиль-сюр-Мер: хоронили ее мать. Анжелика же там оказалась, потому что, цитирую, «она обожала кладбища». Честно говоря, меня бы насторожило такое пристрастие, но Сару оно не смутило.

Сара пребывала в той стадии переживания горя, которую называют отрицанием. Каждое утро она вскакивала, будто от ночного кошмара, и не могла понять, почему просыпается не от теплых прикосновений маминых рук, а от пронзительного звонка будильника. Когда настало время отпевания, с Сарой случилась истерика, и ее отцу, Бернару Леруа, пришлось буквально тащить дочь на службу. Там она рыдала так громко, что заглушала священника. В конце концов бабушка Сары сочла, что будет лучше внучку все же отпустить из церкви, и девочка бросилась оттуда бежать. Ноги привели ее на кладбище. Для тех, кто никогда не бывал в Бувиле, скажу, что это кладбище все еще существует. Оно расположено на вершине меловой скалы, нависающей над Ла-Маншем, недалеко от мыса Гри-Не. В хорошую погоду оттуда даже видно Англию.

Анжелика в огромном желтом дождевике сидела, поджав ноги, на надгробной плите рядом с поросшим мхом склепом. Первое, что почувствовала Сара по отношению к Анжелике, – лютая зависть, поразившая ее, словно удар под дых: ведь наверняка, когда Анжелика собиралась выходить из дома, мама окликнула ее и напомнила надеть дождевик. У некоторых по-прежнему есть любящие матери, которые заботятся о том, чтобы их дети не заработали себе воспаление легких. Но не у Сары. Жизнь так несправедлива. Впрочем, в скором времени она поняла, что родители Анжелики не из тех, кто беспокоится о таких пустяках, как воспаление легких. Но в тот момент дождевик с чужого плеча она расценила как знак огромной любви, которой сама только что лишилась, и вновь залилась слезами. В ярости она бросила камешек в сторону незнакомки, не осознающей своего счастья. Анжелика обернулась, оглядела с головы до ног рыдающую Сару, потом поднялась и крепко ее обняла. Анжелика пахла морем и горячим шоколадом. Сара почувствовала, как ей становится легче. Она долго оставалась в объятиях этой маленькой, совершенно незнакомой девочки, которая оказалась первой, кто смог хоть немного ее утешить.

Анжелика бросила взгляд на черный наряд собеседницы:

– Кто у тебя умер?

– Мама, – еле слышно ответила Сара.

– Ох, сочувствую.

Спустя какое-то время Сара, всхлипывая, спросила:

– Знаешь, кто первой из женщин пересек вплавь Ла-Манш?

Анжелика помотала головой, не понимая, при чем тут это.

– Гертруда Каролина Эдерле в 1926 году. Американка. Стартовала с мыса Гри-Не и спустя четырнадцать часов и тридцать одну минуту финишировала в Дувре, улучшив тогдашний мужской мировой рекорд на час пятьдесят восемь минут. Это мама мне рассказала. Она знала столько всего интересного!