Чтение онлайн

Твой Тесьминов дурак, в лучшем случае — неврастеник. Предупреди его, что, если он будет продолжать метаться от бабы к бабе, ему не миновать моих рук. Я его имел удовольствие знать — в Гомеле. Он приехал туда с женой, спасаясь от голода. Устроился заведовать Музсекцией. Что-то наворачивал. Потом влюбился в маленькую актрису. «Любовь» они закрутили всерьез: он бросил жену, перебрался к ней. Жена ловила его на улице и била по морде. Одним словом — «личная трагедия». При наступлении белых он собрался эвакуироваться, чего-то застрял — с тех пор я его не видел. Ну, а продолжение этого «романа» всякому ясно.

Нет, батенька, гигиена тела и гигиена духа — идут всегда об руку. Любовь — это как дело, выбери его по сердцу и делай, не кидаясь в сторону,— тогда только

и делу хорошо, и тебе удовлетворение, и другим на потребу. А десять дел зараз не переделаешь — только напортишь.

О себе скажу одно: с женой своей встретился на работе — было нам с нею сообща ловко, понимали долг одинаково, когда пришлось разъезжаться в разные стороны — увидели, что будет худо,— вот и решили делать дело дальше — сообща: поженились. А люблю я сейчас всего больше — детишек своих. Растут крепышами, вырастут — станут людьми. Они-то, если ты к тому времени все еще не поумнеешь, научат тебя, как строить личную жизнь, себе на счастие, другим на пользу. А мне недосуг.

Курдюмов

Марии Васильевне Угрюмовой — аноним

Местной почтой, 2 июня

Сударыня, Ваш любовник обманывает Вас бесстыдным образом. Это негодяй, я Вам доложу, первосортный. Если желаете убедиться — отправляйтесь сегодня к четырем часам на Ласточкино гнездо (в старый дом). Там у него свидание с докторшей О. Сам собственными ушами слышал — сомнений нет.

Сердечно Вам преданный N.

Врач-терапевт, ассистент клиники Василий Александрович Васильев — Надежде Ивановне Ольгиной в «Кириле»

Москва, 2 июня

Надюша, дорогая, большое спасибо тебе за розы. Они дошли совершенно свежими — я их поставил у себя на столе. Странно только, что не пахнут. А вот письмо твое мне не нравится. Оно какое-то не такое, как всегда у тебя — толковое и рассудительное. Во многом не разберусь. С одной стороны, выходит так, что тебе в «Кириле» очень весело, что у тебя интересные знакомые, что ты заметно поправилась,— кстати, ты совсем не пишешь, температурит ли тебя днем — я просил следить за этим,— а с другой стороны, ты как-то неясно пишешь, что, несмотря на возможность продлить свой отпуск, ты все же пробудешь в Крыму до конца месяца, а может быть, и того меньше, что ты почему-то должна так поступить. Это уж совсем нелепо. Ты знаешь, как важно тебе набраться сил к зиме — уезжала ты донельзя переутомленной, истощенной и, я уверен, держалась на ногах только нервами.

Грешно было бы сейчас не воспользоваться случаем и по-настоящему не окрепнуть. На будущий год вряд ли удастся снова устроиться в доме отдыха.

Ты пишешь, что хочешь увидеть скоро меня, что у тебя будет серьезный разговор со мною. Ты не можешь сомневаться, что и мне хочется быть с тобой, и чем раньше, тем лучше, но наши отношения, наши чувства настолько прочны, так неизменны, что, право, мы можем быть серьезными и не поддаваться минутным слабостям.

Скажу тебе откровенно — здоровье твое меня сильно беспокоило, особенно в связи с твоим неумением беречь себя от переутомления, и вот почему я настойчиво рекомендовал бы протянуть твое пребывание в «Кириле» возможно дольше. Само собою разумеется, что это мое предложение нисколько не может быть истолковано как нежелание тебя видеть. Ты сама врач и поступила бы так же в отношении меня, если бы это вызывалось необходимостью.

Что касается серьезного разговора, то он, мне кажется, у нас всегда серьезен, поскольку серьезны мы сами в отношении друг к другу, а потому не думаю, чтобы разговор, о котором ты пишешь, требовал исключительной

обстановки и спешности. В крайнем случае — в нашем распоряжении почта.

Ты еще говоришь в письме, что я, быть может, недостаточно хорошо тебя знаю, что ты вовсе не такая, как я тебя представляю, что ты сама себя перестала понимать. Это для меня действительно что-то новое. Но объясняю себе такое твое состояние только лишь естественной реакцией, как отражение быстро крепнущей физики, резкой переменой обстановки, среды, вынужденным бездельем после напряженной работы.

Все это пройдет, когда восстановится равновесие. Ошибаться я в тебе не мог, а представлять себе то, чего нет,— не в моих правилах. Я думаю, что еще до получения этого письма ты сама будешь посмеиваться над своей экспансивностью.

Первая и самая неотложная задача перед тобою сейчас — извлечь максимум пользы из своего пребывания в Крыму. Об остальном позабочусь я.

Повторяю, нам незачем задумываться над собою, а следует серьезно подумать о нашем общем ближайшем будущем, когда мы заживем вместе. В выдержке и спокойствии — залог счастья, а любовь наша так испытана, что ей ничто угрожать не может.

Тем более, что осень не за горами.

Крепко целую свою симпатикотонику.

Вася

Раиса Григорьевна Геймер — Михаилу Андреевичу Угрюмову в Москву

«Кириле», 3 июня

Не радуйтесь и не злорадствуйте. Пишу Вам эти несколько строк вовсе не из желания завязать переписку, а еще менее из желания возобновить знакомство. Пишу только для того, чтобы сообщить, что — я беременна. И отец будущего ребенка — Вы. Сообщаю это для сведения, но отнюдь не для трогательных излияний,— я знаю — Вы чрезвычайно сентиментальны. Не отвечайте — письма буду рвать. Аборта не хочу — ребенок должен жить. Что побуждает меня так поступать? Мое желание.

Что заставило меня сообщить Вам это? Мой долг.

Прощайте.

Р. Г.

Из записок Антона Герасимовича Печеных

4 июня

Ну конечно, узнал! Прохвост этот Тесьминов патентованный. Таких бы вешать, а не аплодировать им, как это делают наши дуры и дураки. Вот самые достоверные факты из первых рук. Тесьминов этот уехал из Москвы, спасаясь от жен — у него их две: с одной, невенчанной, он прожил шесть или семь лет, от нее имеется дочь, на второй он женился недавно, расписавшись по форме, но через месяц вернулся к первой, а потом махнул сюда, к этой самой Марье Васильевне, с которой живет открыто… Но это что! Теперь ухлестывает за докторшей — каждый день ей нагло при всех розы из Чаира носит. Вместе они с утра до вечера шляются. Воображаю. Похохочет она, когда все узнает про него! Уж мы постараемся — дур учить надо!

Общественная язва такие люди, как Тесьминов. Талантишком своим не оправдается! Суду гласности предать следует — показательным процессом. И стерва же тоже эта Марья Васильевна! Мать двух детей, жена почтенного человека, ученого, предается адюльтеру {13} , не моргнув глазом. Ну и дом отдыха! От таких дел совершенно разболеешься.

Последние ночи не сплю напролет. Луна играет вовсю, теплынь, и москиты, подлые, кусаются. Порядочному человеку всегда одни огорчения. Не бегать же мне, как Тесьминову, в обнимку с докторшей или, вроде Пороши, по ночам лазать за бытовым материалом. Я приехал сил набирать, укрепить нервы на трудную зимнюю работу. Едва выбрался. Каких трудов стоило свидетельство докторское получить, о скидке хлопотать, комиссию улещивать. И все зря пропадает.