Разбитые маски
Шрифт:
Ольга не любила кладбища, не понимала, что многие люди находят в их «задумчивой прелести». Ей казались надуманными романтические элегии, посвященные надгробиям, дорогим могилам и прочим красивым атрибутам смерти.
– Это больше всего похоже на рынок, – сказала она, идя вслед за Ильей по узкой аллейке к дальним участкам.
Тот обернулся:
– Что, Олюшка?
– Говорю, что кладбище похоже на рынок, где торгуют мертвецами. Смотри, чем не прилавки? – Она обвела рукой оградки. – Вывески, цифры, цветы… Разукрасили, кто во что горазд. Зачем? Покойникам это не
Илья даже остановился. Ольга увидела у него в глазах нечто вроде испуга.
– Ну ты скажешь тоже, – после паузы пробормотал он. – Как-то не в твоем духе прозвучало!
– Цинично?
– Да…
– А то, что именно ты помогаешь мне хоронить мужа, – не цинизм?
Он пожал плечами и резонно ответил, что больше ей помочь некому, а он друзей в беде не бросает. Ольга взяла его под руку:
– Не слушай меня, ладно? Просто я ненавижу кладбища. Не знаю, куда себя деть, что сказать. Если бы я завтра могла прогулять!
Они дошли почти до конца аллеи, Ольга уже видела вдали край знакомой оградки, когда Илья задумчиво, очень буднично сказал, что она вполне может не идти на похороны.
– А люди что скажут? – так же спокойно спросила она.
– Тебе не все равно?
– Что же получится – я не пойду, а вот Ирина наверняка будет! И дочь приведет. Что ты, такой антураж для скандала не часто попадается! Будет кричать на всю округу.
– Я о ней позабочусь, – пообещал Илья. – Заткну этой стерве рот, пусть хотя бы смерть уважает! А ты можешь попросту «заболеть». Скажем гостям: переживаешь, мучаешься депрессией, сердечные приступы одолели…
Она покачала головой:
– Брось! Я же не школьница, чтобы пускаться на такие уловки. Тем более ты прав, осталось потерпеть совсем немного. Будем надеяться, что Ирину я больше не увижу. Ну вот…
Ольга положила руку на край оградки. Покрашено было наспех, краска кое-где пошла трещинами, проржавела. На скромном сером памятнике было две фотографии, два имени. Она вспомнила: когда хоронили отца, мать Виталия твердо попросила оставить на камне место для ее снимка.
– Как все безобразно получилось. – Ольга смотрела на фотографии. Эти лица не успели стать для нее родными. Когда она приходила в гости к старикам, с ней почти не разговаривали. – Его отец умер в конце сентября, мать – ровно через месяц. А поженились мы в декабре. Я знаю, многие меня осуждали… Сжила со свету…
– Кто осуждал-то? Ирина?
– Она говорила это в открытую, а остальные шипели по углам. – Ольга не сводила глаз с памятника. – Как ты думаешь, Камилла завтра придет?
Он не ответил, да ее и не интересовал ответ. Придет та или нет, какая разница? Даже если над гробом соберутся три женщины, когда-то бывшие с Виталием, что от этого изменится? Потом, когда все будет кончено, все разойдутся в разные стороны и, наверное, больше не встретятся. «Мы слишком разные, – пришло ей в голову. – Даже на удивление разные. Витя как будто кидался из стороны в сторону, пытался найти свой тип. Так и не нашел. Или все-таки?..»
На аллее показались могильщики. Ольга взглянула
По дороге домой, в такси, она спросила, во сколько обойдутся похороны.
– Дешевле, чем обошлась Ирина, – ответил он. – Не думай об этом, я должен заплатить.
– Почему должен? Ты все время пытаешься от него откупиться.
Это сказалось как-то само собой, неожиданно. Но Илья, как ни странно, не обиделся. Он сказал, что ни от кого не откупается, деньгами своими тоже не кичится, тем более что это глупо, он вовсе не богат. Не богат по сравнению с теми людьми, с которыми приходится работать.
– Но знаешь, Оля, наверное, чувство долга – это что-то вроде врожденной болезни. Никак от него не отделаешься. Иногда и нужно бы отойти в сторону, не лезть, а я лезу, помогаю… И попадаю из-за этого в неприятности.
– Как на суде?
– Да что там суд… – вздохнул он. – Бывают вещи похуже.
И снова попросил ее ни о чем не думать. Ольга даже улыбнулась, хотя настроение было не из веселых. «Если мы будем вместе, я вовсе разучусь соображать самостоятельно. Хотя никто от этого ничего не потеряет, а значит, и жалеть не о чем».
Вынос тела назначили на полдень. Илья и тут расстарался – не рано и не поздно, в самый раз. Он заказал отпевание. Только в церкви, стоя у гроба и стараясь не глядеть на голову мужа, закрытую прозрачной пеленой, Ольга сообразила: Виталия отпевают, а ведь он…
О том же ядовито шептались сзади, она оглянулась и не узнала этих женщин. Наверное, коллеги Виталия, с последнего места работы.
– Как они добились разрешения? – бормотала одна из женщин, не переставая креститься. – Он же самоубийца!
– Тише! – цыкнула на нее вторая. – Может, был в беспамятстве. Тогда разрешают.
– Что значит – в беспамятстве? Да кто это может доказать? Наверное, дали взятку попу.
Ольга почувствовала смутную дурноту. Что на нее подействовало – запах ладана, сладкий душок мертвого тела или этот мерзкий шепот за самой спиной, – она не знала. Но к горлу подступил какой-то шершавый, тяжелый комок. Стараясь не привлекать к себе внимания, она быстро перекрестилась и пошла к выходу. Илья проводил ее тревожным взглядом, одними губами спросил: «Что?» Она прикрыла глаза, показывая, что сейчас упадет в обморок.
На паперти ей стало немного легче. Но совсем немного. Больше всего хотелось убежать отсюда без оглядки, покинуть все, что связано со смертью, – эти свечи, запахи, церковь и кладбище, черные платья и нехорошие, пристальные взгляды, которые она ловила на себе с самого утра. Ей казалось, что всем известно, какое предложение ей сделал Илья в самый день гибели Виталия. И что люди пришли сюда не проститься с ее бывшим мужем, а поглазеть на будущего.
Она вышла за церковную ограду, постояла, глядя на солнце в серебряной дымке. День был нежаркий, чуть-чуть туманный, удивительно нежный для этого знойного июня. «Будто начало весны, – подумала она. – И дышится так хорошо! А Ирина не явилась, кто бы мог подумать! Может, приедет на кладбище?»