Чтение онлайн

– О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся:

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными царствовать, мертвым.

Но европейские богословы на Клязьму не приезжали, и отцу Непифодию приходилось довольствоваться ссылками на медицинские свидетельства, от которых кровь в жилах останавливалась. Старухи тут же начинали оседать друг на дружку и креститься, а интеллигенция – в основном техническая, ищущая точных и научных подтверждений робкому

своему религиозному чувству, победно приосанивалась.

– Я предлагаю вам, – вдохновенно говорил отец Непифодий, – записи американского врача Роллингза, которому приходилось часто иметь дело с реанимацией пациентов. Вот пишет он, как делает массаж сердца практически умершему человеку. И что вы думаете? Как только на минуту к этому человеку возвращалось сознание, он начинал умолять врача: «Доктор! Ради Бога, продолжайте!» Роллингз, разумеется, поинтересовался, что же его так пугает. «Я ведь в аду! – закричал пациент. – Как только сердце мое останавливается, я тут же оказываюсь в аду!»

Понятно, что врал этот Роллингз нещадно, но кто ему, Роллингзу, станет судьею? Не он один врет, а работа тяжелая – хотелось ее приукрасить немного.

Но все это было раньше: и проповеди, и примеры, а теперь отцу Непифодию самому стало страшно. И так страшно, что он просыпался по ночам и вскакивал, обливаясь холодным потом. При жене он не сомневался, что смерть – штука временная, и помри кто-нибудь из них первым, второй последует за ним через разумное время, и встретятся они в пятом каком-нибудь измерении, где, может быть, кущи, а может, не кущи, но точно не хуже, чем летом на Клязьме. Со смертью своей круглолицей, смешливой, всегда вкусно пахнущей Тани отец Непифодий почувствовал, как он нуждается в твердом сейчас доказательстве того, что есть вечность и там, на просторе, гуляет сейчас дорогая жена. Ах, если бы знали его прихожане: и эти старухи в линялых платочках, и эти вот интеллигенты в очках, и эти «крутые» в крестах во всю грудь, в какое отчаянье он приходил, когда умолял ее, Таню, родную, подать ему знак, сообщить, что напрасно он так надрывается, так себя мучает!

А она все улыбалась с фотографий, щурилась бархатными глазами, и, напрягшись, отец Непифодий почти что и слышал, как Таня зовет из столовой обедать:

– Валера-а! Вале-е-ера-а!

Очень было плохо спать одному в кровати. Кровать у них с попадьей была широкая, дубовая, перина мягкая, подушки Татьяна Петровна взбивала так, что было похоже на пышное облако. Сама была тоже горячая, пышная. Придешь, например, от умершего, грустный, а тут тебе – эта перина с женою! Плывет на ней, словно на лодке небесной. И сразу уютно, и сразу тепло.

Страх перед тем, что он не выдержит и опять запьет, накатывал с такой силой, что отец Непифодий сам лично убрал все спиртное. В подвал снес и спрятал. Но люди ведь не манекены. Гуляют! На свадьбах гуляют, на Пасху гуляют, а на Рождество так гуляют, что даже мороз им не страшен, метель не берет! Его приглашали, просили и звали, и он приходил. И садился, и пил. И ел за троих. В одной умной книге прочел: «депрессия сопровождается чувством острейшего голода».

Наверное, тот, кто писал, сам проверил.

А кстати, о книгах. В субботу после Всенощной к отцу Непифодию подошел неизвестный с тревожными голубыми глазами и преподнес ему целую стопку каких-то книжонок.

– Зачем это мне? – неприветливо

светским ворчливым голосом спросил отец Непифодий.

– Почитайте, батюшка, – загадочно, но с той же самой тревогой сказал неизвестный.

Отец Непифодий вздохнул и, боясь, чтобы его не задержали бесполезным разговором, взял книжонки и принес их домой. Поужинав ленивыми варениками, которые корявыми своими и узловатыми руками налепила ему несговорчивая Таисия, он надел пижаму, купленную еще покойной Танечкой, и, вздыхая, как глубокий старик, взобрался на одинокую свою перину.

Книжонки, которые ему всучил голубоглазый, принадлежали перу неизвестного Бурислава Вострикова и представляли собой серию под странным названием: «Исцеление организма с помощью мыслеформ». В первой, самой тоненькой книжонке Бурислав Востриков восторженно объяснял читателям, что такое золотое сечение, и эту книжонку отец Непифодий, запутавшись в числах и обилии математической терминологии, быстро отложил. Вторая книжонка увлекла его несколько больше, да и название ее было интригующим: «Практическое руководство по исцелению организма человека силами мыслеформ со включением в них Сознания Космоса, то есть энергий и информаций тонких материй». В предисловии Бурислав Востриков обещал научить любого полностью восстановить свое энергетическое, психическое и физическое здоровье путем приобщения к Космическому Яснопознанию. Тут же перечислялись и двадцать восемь целостностей Сознания Космоса:

Вибрации Любви Матери-Земли

Вибрации Любви Царицы Небесной Богородицы

Сознание Вечной Молодости Амриты

Сознание Творца Иерархии Благодать

Сознание Рейки-Мастер

Сознание AROLO – TIFAR

Универсальное Сознание

Сознание Музыки Сфер

Сознание Пламени Седьмого Фиолетового Луча

Сознание сорока девяти Высших Внеземных Цивилизаций

Сознание Внеземной Цивилизации Атлантов

Вибрации Магнитной Ауры

Вибрации Книги Знания от Мевланы

Вибрации Любви сорока девяти Предвечных Сущих

Вибрации Энергии Чистой Праны четвертого измерения

И много других очень сложных вибраций.

– Господи Боже мой! – простонал отец Непифодий. – Правду говорят: «Если Господь хочет наказать, он отнимает разум…»

Он закрыл глаза и попытался заснуть. Заснуть было трудно, потому что неугомонная Таисия грохотала тарелками и пела при этом визгливо, но мрачно:

Я-я-я ехала домо-о-ой!Душа была полна-а-аНеясным для само-о-ой,каким-то но-о-о-вым счастьем!Казалось мне, что все с таким уча-а-а-стьем,С такою ла-а-аскою смотре-е-е-ли на меня-я-я!

– Дура! – яростно, совершенно себя не контролируя, прошипел отец Непифодий. – Вот дура несчастная! С ласкою на нее смотрели! Кто же на тебя, дуру, с лаской посмотрит?

Но тут же забыл о Таисии и перевел глаза с образа Богородицы, висящего в углу и слабо озаренного лампадой, на маленький фотографический портрет Татьяны Петровны, где она была снята в любимой им беленькой кофточке с черным бантом. Татьяна Петровна ему улыбалась, как будто сейчас поцелует. Отец Непифодий схватился обеими руками за редкие виски свои и закачался из стороны в сторону.