Райские птички

В июле светает около пяти часов утра. Ночные ангелы-живописцы торопливо складывают в ящички чёрные, синие и лиловые краски, а утренние, лениво потягиваясь и зевая, встают к мольбертам. У них другая палитра - живая и горящая. На заре океан становится червонно-золотым, а скалы розовеют прозрачно и тонко, словно выточенные

Джереми легко столкнул лодку в воду - мелкие, теплые волны ластились к бортам.

Океан и небо отражаются друг в друге. Горизонт мягко закругляется, создавая странную оптическую иллюзию, будто мир - очень маленький шар, который можно обойти всего за пару дней. Но Джереми знает - это не так. На синих просторах очень легко затеряться, особенно если настроение водной стихии вдруг переменится. Он видел океан разным - мирным и приветливым, как в это раннее утро, и злобным, с яростным воем кидающим волны на галечный пляж.

Чего только не оставляет буря на берегу: обломки пенопласта, из которых можно вырезать фигурки, просоленные башмаки, пряжки, зеленоватые от морской воды монеты, жестянки и пластмассовые цветы. Однажды вынесло нечто похожее на пустой черепаховый панцирь, на внутренней стороне которого были накарябаны слова на неизвестном языке. Джереми тщательно изучал эти артефакты и прятал в кустах, а иногда - если попадалось что-то красивое - дарил Вилине.

Как светились её глаза - прозрачнее моря - когда она тонкими, словно вырезанными из бумаги пальцами притрагивалась к вещице, и какой медовый румянец разливался по бледным щекам! И как теплело на душе, когда она радовалась подаркам:

– Спасибо, Колючка. Откуда ты их только достаёшь, эти штуковины?

Джереми со вздохом оставил вёсла, улёгся на дно лодки и уставился в перевёрнутое небо. Розоватая дымка таяла, уступая место светло-голубому ровному сиянию - точь-в-точь как глаза у Вилины.

Да, ей уже двадцать один, и она скоро выйдет замуж. А ему жениться рано - в шестнадцать лет по законам Эколы не женятся.

Говорят, что любовь - это всего-навсего химический процесс. Иногда он возникает спонтанно, но чаще инициируется искусственно. Так им объяснили в школе и показали на диаграммах, что и откуда берётся и куда девается. Зачем доверять природе то, что - гораздо эффективнее - можно распланировать самим?

И всё-таки... Если ты сидишь на уроке и думаешь, какое платье она сегодня надела или сколько косичек заплела - одну или две, а может, распустила волосы - разве это не любовь? Если ты смолишь лодку, выходишь в океан, ловишь рыбу или собираешь моллюсков на берегу и думаешь о ней - разве это не любовь?

Волны сочувственно шептались, качая маленькое суденышко. Джереми, задумался и не заметил, как заснул. А когда проснулся - лодку уже порядком отнесло от берега.

– Черт! Попадет теперь от Хорька, - прошептал он сердито, глядя из-под руки на сияющее солнце, и начал грести к берегу.

Он еще тащил лодку из воды, а его уже разыскивали.

– Джееееее!
– Хайли возбуждённо махал руками, торопясь и увязая в гальке.

Джереми снял наушники.

– Чего?

Тотчас его окутала музыка, наползающая со стороны Эколы. Сладкая и рассыпчатая, как вчерашний кекс. Джереми поморщился. Сквозь музыкальную пелену резкими всплесками пробивались одинокие

Хайли худ и чёрен, в джинсовых шортах и по пояс гол, а в его тугих кудряшках пузырится солнце.

– Так ты в наушниках! А я распинаюсь тут зазря. Что слушаешь?

– Тишину.

Приятель покосился на него недоверчиво.

– А я соул-рэп. Но одним ухом. А то так отключишься с концами и проворонишь всё на свете.

– Тишину нельзя слушать одним ухом, - сказал Джереми.

Если ты болтаешь со своим лучшим другом, пытаешься сквозь назойливый самодельный хит разобрать шелест волн, а думаешь, в каком она сегодня настроении - разве это не любовь?

Хайли переминался с ноги на ногу. Его плечи антрацитно блестели, словно намазанные маслом.

– Потом будешь тишину слушать. Пошли, тебя Хорёк к себе требует.

– И как он только замечает, кто пришел, а кто - нет? Ну, пропустил я эту медитацию, ну и что? Мир из-за этого перевернулся?

Хорьком в Эколе звали школьного психолога. Не из-за фамилии Фреттхен - вряд ли кто-то знал, как она переводится с немецкого. А потому, что зубы у него выдавались вперёд, как у грызуна. Впрочем, Хорёк был парнем добродушным. Тощий, рыжеватый и лысоватый, он любил поболтать с вверенными его попечению подростками. Каждый день вызывал в свой кабинет то одного, то другого, а иногда и по нескольку человек сразу, и вел пространные беседы "за жизнь", или предлагал ответить на пару ничего не значащих вопросов, или придумать рассказ по картинке. Последнее называлось ассоциативным тестом и казалось Джереми особенно бессмысленным.

Страстью Хорька была кулинария. Проявлялась она приступами - рыбный приступ, вегетарианский, сырно-молочный, кофейно-шоколадный или экзотический. На экзотику Фреттхена, к счастью, тянуло не часто, а когда такое случалось, он ползал по скалам, выковыривая из щелей в камнях жуков, ловил кузнечиков и выискивал на пустыре за рабочим посёлком какие-то специальные травы. Получалось необычно и вкусно - если не задумываться об ингредиентах. Редкие смельчаки отваживались попробовать, но кто соглашался - не раскаивались.

За шоколадные и молочные фантазии Хорька уважала вся Экола. Таких тортов и коктейлей не подавали ни в одном из местных баров и кафе. Увы, но рецептами он не делился ни с кем, утверждая, что нет их вовсе, рецептов, а только интуиция и вдохновение.

Рыбные приступы сблизили Хорька с Джереми. В школе - а кабинет Фреттхена располагался на первом этаже школьного здания - они почти не общались. Иногда при встрече кивнут друг другу - и всё. Психологические сеансы, даже если это были разговоры о жизни, протекали официально. И Фреттхен, и Джереми - оба понимали, что в такие моменты психолог Эколы представлял не себя, а некую систему.

И только на пустынном берегу, среди разложенных рыбацких сетей, водорослей, рыбёшек, мидий и крабов - Хорёк становился самим собой. Джереми охотно делился с ним уловом. Расхаживая босиком по пляжу и отгоняя крикливых чаек, они перебирали добычу и разговаривали о том, о чём никогда не решились бы поговорить в пыльной тишине кабинета.

– Расслабься, - Хайли хлопнул друга по плечу и подмигнул, - утреннюю медитацию отменили.

– В честь чего это?
– недоверчиво покосился на друга Джереми.
– А зачем он тогда меня вызывает?