Равновесие

Тёмное утро августа. Дождь, который устал лить... Сидя на обломке дорожного бордюра, прикрывшись дырявым пакетом от дождя, бродяга смотрел на собак. А свора смотрела на него: одичалые глаза слезятся от гноя, челюсти чуть не каждой второй то и дело подрагивают, когда сглатывается голодная слюна...

Ноги, в разношенных ботинках, пока ещё скромно требующих каши, но уже смачно хлюпающих от воды, бродяга удобно устроил на кромке обшарпанного асфальтового куска, на мягкой подстилке мусора и подтоптанной травы и листьев. Мечтал посидеть, отдохнуть, но... Время раннего утра, когда улицы пустынны, когда редкий

прохожий сонно и недовольно плетётся по бесконечным пешеходным дорогам к троллейбусным остановкам, когда тревога от пригнувшегося тёмного неба вкрадчиво переходит к состоянию, в котором не хватает лишь толчка, для того чтобы взорваться, - это время безнаказанности для бродячих собак. Бродяга знал, что в любую секунду все эти шавки: от громадной чёрно-рыжей псины, стоящей во главе своры, до самой вшивой мелочи, которая на всякий случай отирается позади всех, чтоб не сожрали "свои же", - могут кинуться на него. Без звука. Не, порычат, конечно, грызясь над ним, но...

А то, ради чего он сюда пришёл, никогда не было мало-мальски... Каким? Он даже не знал, как это назвать... Мысли разъезжались. Чтобы сосредоточиться, он снова взглянул на псов - ни один не сел, все на ногах. На лапах. Если его привели сюда из-за них, вопрос стоит просто: будет ли он драться с ними? Мда... Вопрос простой. Личного ответа, из свободного выбора, нет. И, кажется, не будет. Будет чужой, навязанный. Драться с псами придётся.

... Когда я почти умер, жизнь стала проще, а я сложней. И в то же время примитивней.

Странный расклад. Как все парадоксы, в сущности.

Но парадоксальность ситуации тем и хороша, что эти стороны моего нынешнего существования естественно связаны.

Можно (смешное слово - "можно" - в такой ситуации) уйти из дома. Навсегда. И никто не заметит твоего исчезновения. Впрочем, некоторое время будут искать, потому что банально не хочется самим платить за квартиру и оплачивать все привычные расходы, ведь из-за исчезновения главы семьи надо переоформлять множество документов, связанных с тем-то и с тем-то. Переоформлять придётся. Чтобы сократить расходы на бренное существование оставшихся в доме бренных тел. Жизнь... Но это потом. Без меня. Привязок к дому и этим живым не было и нет. Сейчас - тем более. Уже полгода моего бродяжничества. Или месяц? Год? Не знаю. Иногда кажется, я всю жизнь такой, а то, что было до этого, - призрачный пустой сон ни о чём, время от времени мелькающий полустёртыми эпизодами перед глазами...

Лишь один вопрос из любопытства: а были ли эти привязки?

Вопрос - и тот риторический.

Пару раз, мне казалось, я видел этих людей, которые в моём прошлом назывались членами моей семьи. Странное впечатление...

... Как едет пространство перед глазами... От боли, от голода...

Если и пытаюсь соображать что-то, то в редкие проблески сознания.

Чаще вижу мир сквозь мутную плёнку, которая не смаргивается... И вижу его бездумно, потому что думать больно, будто кто-то не хочет, чтобы я приходил в сознание.

... Измениться легко.

Ранее быть отглаженным, выбритым типом в идеально подогнанном по фигуре костюме, сияющем от чистоты. Тот прошлый "я" умел говорить по какой-то маленькой коробке, сидеть за какой-то вычислительной штукой и пялиться в нечто, кажется называемое экраном... А сейчас я стал грязным тем, что банально называется вонючим отбросом общества; с глазами, больными от всякой, как думают обыватели, явно принимаемой дряни. Ко мне никто не подойдёт,

чтобы попытаться узнать, а не был ли этот дурно пахнущий обломок достойным членом общества... Что и хорошо...

Потому что глаза мои больны не от "всякой дряни".

Чёрт, как разъезжаются мысли...

Как и мои обветренные, опухшие от жёстких прикусываний губы постоянно разъезжаются в идиотской ухмылке, отчего они снова и снова лопаются с резкой короткой болью, и на подбородок снова и снова течёт щекочущая кровь. Весело... Быть носителем чужого мира. Быть окнами-глазами чужого мира. И - больно: иметь слишком узкие окна для нередких попыток прорваться... Или мне это только кажется. Но в этом случае не сошёл ли я с ума?.. Весёлый сходняк.

Когда на меня накатывает - то есть тот мир совершает попытки прорваться, рядом со мной лучше не находиться. Похож на беглеца из жёлтого дома, которого в неподходящий момент застал приступ. В момент пика, когда обычно в палату вбегают санитары и делают всё, чтобы усмирить без лекарств. Пытаются. И тогда чувствуется их жалость. Кто-то может возмутиться - жалость? Когда дюжий скуловорот едва сдерживается от желания убить несчастного больного человека?.. Я считаю это жалостью. Видеть, что происходит с человеком воочию, когда его ломает чисто физически, а катушки его сознания уже не только размотаны, но и трещат каркасами - вот-вот сломаются... Тогда желание убить - это милосердие.

Впрочем, всё это лишь рассуждения человека, для которого действия санитаров при буйном больном - миф, навязанный фильмами.

Ненавижу свои глаза.

Однажды я видел их отражение в луже. Когда на меня накатило.

Кровавые - от попыток прорваться. Внутренних попыток. Тех, кто смотрит через меня. Тех, кто смотрит мной.

Пробовал тереть глаза. Дали под дых. Нет, не дали. Будто кишку дёрнули изнутри.

Боль, короткая, но раздирающая... До слёз, брызнувших из глаз. Раньше читал такое в книгах, считал - придумывают. Нет. Есть такое. Слёзы... А потом глухая тьма... Наказали меня так - понял потом.

Больше я не пытался увидеть себя, своё лицо. Знаю, что зарос щетиной, хотя время от времени кромсаю где-то найденной заточкой нечто, уже похожее на бороду. Ну... Когда сознание яснеет. В последнее время. И притом с толикой удивления смотрю на нож в своей руке. Странное впечатление...

Но ощущение, когда мной смотрят, не запомнить нельзя. Глаза болезненно набухают до состояния, когда вот-вот лопнут... И закрыть веками - невозможно.

Не лопнули. Те, которые смотрят, сообразили, что потеряют единственное окно в наш мир, если глаз у меня не будет. Это, наверное, произошло в тот момент, когда глаза не выдержали давления - и видимое теми, другими мирами, поплыло, постепенно мутнея. Правда, они всё равно не оставляют попыток прорваться...

Но хуже, что тот мир, или тот, кто смотрит из того мира, может командовать мной.

Узнал об этом, когда полицейские меня в очередной раз замели в "обезьянник". Эту историю, которая потом повторялась во многих снах, как прилипчивый кошмар, как бред сбрендившего, я расскажу, но позже.

Опускался я общественными слоями города быстро. Сначала от "родного" центра постепенно ушёл к его нижнему краю, потом дополз до самого дна. Наверное, потратил неделю. Шёл ночами. В светлое время отсыпался и прятался. Если фактически, то шёл из центра довольно большого и шумного города - к его окраинам, к старому, умирающему городу, который вот-вот пропадёт с лица земли под натиском новостроек...