Чтение онлайн

окончания каденции американского президента поблагодарил его за проделанную работу.

Юдо Глум появился на балконе, на котором ему предстояло вскоре повеситься. Большой балкон нависал над улицей без движения из-за перегородившего ее перевернутого грузовика. Юдо Глум расправил грудь, высоко поднял голову и обратился с взволнованной речью к улице, которая оставалась пустой с начала и до самого конца его прославленной речи.

— Дорогие дамы и господа, леди и джентльмены, уважаемые граждане города Кирьят-Кфар!

Так начал свое обращение Юдо Глум. Вполне традиционно, очень сдержанно и с большим достоинством.

Так же он продолжил и так же закончил.

А после смерти Юдо Глума жена обнародовала его письма французскому президенту, где было так много справедливых слов о взгляде на Кирьят-Кфар через устаревшую лорнетку, о шаблонных подходах к необычайной действительности и много другого, настолько удивительно верного, что жители Кирьят-Кфара осознали наконец, какого глубокого мыслителя они потеряли в лице и теле Юдо Глума.

Им сделалось стыдно за черствость, проявленную по отношению к великому человеку при его земной жизни.

На совместном собрании всех жителей Кирьят-Кфара постановлено было воплотить в жизнь последнее изобретение Юдо Глума, о котором рассказала жителям его безутешная вдова, — дезодорант с запахом древесных стружек. И теперь всякому, кто въезжает в Кирьят-Кфар, представляется, будто гигантская лесопилка принимает его в свои объятия.

Сын вернулся из детского сада и рассказал мне смешную историю.

— Но эта история совсем не смешная, — сказал я.

— Тебе не смешно, а мне смешно, — ответил он.

Однажды я лежал на спине на песчаном пляже в эйфории абсолютной гармонии: веки закрытых глаз не в состоянии были сделать солнце несуществующим, шум моря и негромкие голоса вдалеке создавали ощущение, будто слабо колышется мой собственный безопасный, ласкающий космос, в котором нет никого, кроме меня и абсолютного моего же покоя. Песок был мягким и удобным слепком с моего тела. Из тепла и безъязыкого шума сочинилось четверостишие, читать которое нужно было очень, очень медленно.

Какая лень и простота, Безволие какое, Истома в теле, дремота И солнце золотое.

Я записал это четверостишие, придя домой и смыв песок со ступней и соль с тела. Стесняясь и не будучи уверенным в том, что найденные слова хороши, я дал стихотворению намеренно длинное, едва ли не длиннее его самого, смешное название: «Лежа на спине на пляже». Не было нужды записывать: ни ощущение, ни строки никогда не забывались потом.

Только дважды я решился рассказать о нем: однажды — приятелю на работе, который и сам писал стихи. Он сказал, что стихи неплохие, но «солнце золотое» — очень избитый эпитет. Я сказал себе, что ведь этого стихотворения никто, кроме меня, не знает, приятель на работе скоро его забудет, а я могу считать себя древним поэтом, впервые сказавшим «солнце золотое».

И второй раз, много лет спустя, я соблазнился прочесть эти стихи близкому мне человеку.

— Ударение в слове «дремота» — на втором слоге — «дремОта», —

сказал близкий мне человек, и я почувствовал резь в глазах от солнца, раздражающие голоса вокруг и зуд от песка на спине. Я попробовал заменить слово. Ломать весь (и так небольшой) текст показалось мне невозможным, нельзя крушить того, что стало частью твоей жизни.

Какая лень и простота, Безволие какое, Истома в теле, немота И солнце золотое.

Я не был уверен, что стало лучше. Для себя я оставил все, как было, — слово «дремотА» с неправильным ударением на последнем, третьем слоге. Более того, я стал избегать в разговоре слова «немота», опасаясь, что я непременно произнесу его как «немОта». Я сказал сыну: резонанс душ — редкость.

Бывают истории настолько короткие, что только затерявшееся в них ощущение потери гармонии отличает их от анекдОта.

Мы играли в настольный теннис на плоской вершине Столовой горы, когда пошел мелкий дождь. Внизу расстилалась равнина. Это было красиво.

Еще дальше и ниже, в защищенной от ветра морщине, вскипал город. Не стоило все время смотреть в долину. Чтобы красота не наскучила, лучше было играть в теннис и поглядывать вниз только тогда, когда поднимаешь упавший теннисный мяч.

Из-за дождя тропинки, ведущие вниз с горы, сразу же стали скользкими, нечего было и думать о спуске. Дождь становился сильнее. Мы залегли на походных матрасах под теннисным столом. Я обнял ее и легонько дышал ей в затылок. Мы заснули.

Когда проснулись, было очень свежо, дождь стал проливным, а город в морщине уже был под водой. Равнина исчезла понемногу на наших глазах, но вид со Столовой горы все еще был хорош. По мере того как медленно поднималась вода, гора становилась ниже и горизонт приближался. Скоро вода коснется наших ног и матрасы промокнут. А сама вода, оказывается, очень легка, хоть и тяжелее воздуха, но плавать в ней невозможно. Как в воздухе. Не всплывут ни теннисный стол, ни ракетки. Только, может быть, — теннисный мяч.

После того как вода затопит матрасы, мы взберемся на стол, а когда волна коснется ее подбородка, я подниму ее в легкой воде, а она охватит меня за шею. Мы будем смотреть друг другу в глаза и легонько касаться друг друга губами.

Я для чего-то находился на краю рынка Кармель в Тель-Авиве, когда ко мне подвели одетую в аккуратный костюм девушку, на вид — приятную, и попросили предоставить ей разъяснения по интересующим ее вопросам, касающимся здешних мест. Она выглядела консервативно воспитанной (уже сюрприз!), желающей что-то понять (очень похвально!), но не любой ценой, то есть, если ее настойчивость в стремлении понять вступит в противоречие с ее же понятием о женственности, она отступит. Это я сразу почувствовал. Почему ее привели ко мне, я тоже раскусил быстро и не без самодовольства — я известный патриот наших мест и зажигательный краснобай.