Рассказы

Шагают прохожие, друг на друга похожие, безликие, вечные, нарисованные на стеклах и дверях уносящихся вагонов. Все - навстречу, между ними - по коридору одинаковых дверей, по времени одинаковых лун, по тоске одинаковых дней...

– Кого ты ищешь, девочка?
– участливый голос, полное тело и мягкие руки.

– Брата.

Нос в очках утыкается в полированный столик, в бумажные причуды на нм, в разлинованные листы со странными значками, непонятными, непохожими. Она удивленно поднимает глаза:

– Вы его

знаете?

– Все они у нас тут, - легкий шлепок по шуршащим листкам, удовлетворенно и веско.
– Только не брат он тебе.

– Какая разница, - отмахивается она торопливо.
– Быстрее, пожалуйста!

– Сто тринадцать, дробь два, восьмой корпус, седьмое отделение, на звук голоса, после двух.

– А сейчас?
– спрашивает она, лихорадочно пытаясь запомнить, оставить в памяти этот бессвязный набор цифр и звуков.

– У нас всегда двенадцать.

– Ночи?
– обрадовано выдыхает она.

– Дня!
– припечатывает ее голос к чистому, стерильному, натертому до блеска в глазах полу.

– А как же тогда?
– растерянно оглядывается она.

– А ты не спрашивай, не спрашивай, - заводятся часы, на истертом циферблате синие стрелки дрожат и тают.
– Иди, давай, иди.

Тормозят двери, и много коридоров, среди которых просто теряется ее маленькая фигурка, тает в тени стен и голосах лозунгов, кричащих всегда не о том.

Зелень деревьев и трав в крови, но это уже как-то привычно, она движется медленно, повторяя про себя тот странный набор цифр и звуков. А страх уже здесь, в кончиках пальцев, в развевающихся волосах, в больных глазах за стеклами синих очков...

Из-за поворота неожиданно кучка существ в халатах и телогрейках. Отсутствующие взгляды, упертые в окровавленную землю, усталые руки вдоль тела: куклы, куклы, марионетки, их ведет женщина в белом халате, выкрикивая на ходу что-то веселое и бодрое, подгоняя хлыстом слов обжигающе больно. Она видит себя одной из них, она уже идет в центре этой странной кучки, с такими же усталыми глазами, отсутствующими руками и абсолютно чистой коробкой головного мозга, ничего не помня и не зная, вздрагивая от ударов слов, оставляющих красно-синие полосы на теле и шрамы от порезанных вен.

Они проходят мимо, она ежится, возвращаясь в себя, долго привыкая к собственным мыслям, к ожившим рукам, сбрасывает с плеч волосы и прибавляет шаг.

Красное кирпичное здание стражем стоит посреди всех тропинок и дорожек, охраняя и тормозя.

"Здесь," - понимает она и поднимает глаза в поисках входа. Или выхода. Ее входа. Его выхода.

Дверь не похожа на дверь, словно страшный рот, разинутый и манящий, зубы лестницы и десны стен, колеблющиеся в желании сомкнуться. Вцепившись рукой в ремешок сумки, она ныряет в эту пасть, больше просто некуда, и, боясь, по зубам лестницы наверх... Звук шагов стихает, растасканный по углам, всасываемый невидимыми приборами, впрессованными в мякоть стен.

На площадке второго этажа несколько томящихся людей с гитарами и флейтами, слишком резко замолкают, обратив к ней взгляды:

– Опаздываешь! Ждем только тебя! Идем?

– Куда?
– пугается она, вглядываясь в лица, ее

окружившие. Тут же перед глазами - каменные и мраморные надгробья с именами, фамилиями и датами. От и до. От и до.

– Я не хочу, - шепчет она, цепляясь за стены. Но те проваливаются под ее руками, принимая их форму, а люди настойчиво что-то говорят, перебивая друг друга, тянут ее за одежду: они так долго ждали... Она рвет завязки сумки, что-то надеясь там найти, лихорадочно роется в ней, понимая, что сейчас ее уведут, уведут совсем, непонятно, зачем ей... Хотя нет, понятно, понятно... В ее руках - желтая тетрадка, она протягивает ее робко, с надеждой на освобождение, одному из людей:

– Возьми, это - твое... Ты забыл тогда...

Он оживает, выхватывает тетрадку и погружается в нее весь, растекаясь по строчкам и листкам. Остальные ошалело молчат, а она уже бежит дальше по зубам лестницы, оставляя за собой всех, кто ушел, всех, кто проклят...

Площадка третьего этажа - одно сплошное окно, пластмассовое стекло, голубые решетки. Она устало прислоняется к нему спиной, переводя дыхание, успокаивая себя нелепыми фразами и старой детской песенкой, давно забытой... С той стороны стекла резкий стук, она шарахается в сторону и, обернувшись, натыкается на страшный безумный взгляд глубоко посаженных впавших глазниц. Наголо обритый шишковатый череп и тонкие пальцы с длинными синими ногтями.

– Кого надо?
– потусторонний голос заполняет пространство площадки, вязнет в зубах лестницы, резонирует на стенах десен.

– Брата, - непроизвольно отзывается она, съежившись под этим взглядом. Ее бьет дрожь, она корчится на площадке, пригвожденная, распятая.

– Кого надо?
– вбивает гвозди один за другим.
– Кого надо? Кого?

Она почти кричит в ужасе, лицо расплывается по стеклу, становится все больше, ближе... по зубам лестницы топот, она ждет освобождения, сейчас помогут, кто-нибудь... кто-нибудь...кто!!!

Санитар в белом халате, хищно ощерясь, раздевает ее взглядом и движется дальше вниз, а за ним... Шаркающие шаги, и много, много, один за одним, трясущиеся руки, отвисшие губы, небритые подбородки, один страшнее другого, снова пустые черепные коробки с перевернутыми остатками мыслей, обрывками, клочками... Она уже кричит, зажатая в угол, между безумием за пластмассовой стеной и вереницей идиотических глаз, заискивающе заглядывающих ей в лицо с наивным детским любопытством на уровне инстинкта, долго, долго, это длится целую вечность, нет ничего, кроме, не было и не будет, стены заглушают крик, ее уже просто не, она растворилась, исчезла, есть только крик, несущийся, дикий...

Ее выдергивает чья-то рука, стряхивает с лица налипшую паутину, выдергивает гвозди из головы, она плачет, уткнувшись в плечо теплой куртки, шепча еле слышно:

– Ты...ты... Господи, ты...

Поднимает заплаканные глаза и видит ласковое чужое лицо.

– Кто ты?
– спрашивает она. Его губы улыбаются устало, в уголках глаз - сеть морщинок. Он подводит ее к окошку между площадками (она готова поклясться, что его раньше не было), и привычно, видно не в первый раз, говорит:

– Смотри.