Чтение онлайн

Следующий докладчик, пожилой журналист из Москвы, был предельно честен с аудиторией.

– Моя доклад называется “Отражение факта в отечественной прессе”, – сказал он, выйдя на трибуну, – но об этом я не буду рассказывать.

Аудитория была заинтригована.

– Я расскажу вам о своей судьбе… – продолжил он и на полчаса ушел в рассказ о собственных трудовых буднях. Единственное, что было понятно из его речи, – журналист – настоящий герой, лишь по какой-то нелепой случайности не удостоившийся соответствующего звания. Он был “сыном полка”

во время Великой Отечественной, зимовал в Антарктике, дрейфовал на льдине, охотился на львов в Конго. Одним словом, прожил полную ярких событий жизнь.

– Интересно, – отметил, обращаясь ко мне, мой сосед, – как он мог воевать, если, как написано в программке, родился в 1946 году?

Я не знал, что ответить. Возможно, что это была еще одна опечатка. А возможно, журналист нагло врал.

Забавно, что в какой-то момент он также вспомнил про мужскую половую систему и сказал слово “пенис”.

На этот раз смеялись даже профессора…

Успокоившаяся Растергаева в конце концов шепнула ему на ухо, что его время закончилось, и за руку увела с трибуны.

Следующие несколько докладов были малопримечательны. Петров рассказал что-то об Интернете, Шумаков – о телевидении, Коганова сетовала на “Дом-2”.

– Предлагаю переименовать “Дом-два” в “Содом-два”, – предложила она.

Мой сосед, поспешно убирая с глаз газету “Жизнь”, зааплодировал.

Закончилась первая часть конференции докладом на тему “Говорящие обезьяны”. Я не шучу.

Когда объявили перерыв, все выдохнули и побежали в коридор. Там уже дымился чайник.

– Чай? – расстроился профессор Григорьев. Он явно претендовал на что-то большее. – А наливать будут?

Его кто-то успокоил.

Я тоже съел бесплатный бутерброд и нашел в толпе Растергаеву. Происходящее ее явно печалило.

– Любовь Егоровна, – обратился я к ней, – пожалуй, я пойду.

– Не уходите, – вцепилась она в мою руку, – умоляю, не уходите.

– Почему? – опешил я.

– Без вас, – сказала она безапелляционно, – все пропадет.

Я уже хотел возразить, но, наполненный чувством своей значимости, уступил.

– Беда! – прибежала откуда-то лаборантка. – В два часа в этом зале начнется лекция гостя ректора из Москвы.

– Как это? – изумилась Растергаева. – Это же наше место!

– Что-то напутали в учебном отделе! Нужно срочно искать новое помещение.

Представители нашей кафедры зашевелились. Я поспешил скрыться с их глаз. Спустя десять минут пронесся слух, что конференция возобновится в два часа в одной из аудиторий на третьем этаже. Вскоре выяснилось, что в триста тридцать шестой. Я не спеша поднялся туда. Триста тридцать шестым кабинетом оказалась кафедра экономики.

– Здесь будет конференция? – неуверенно спросил я.

– Нет! – рявкнули на меня из кабинета.

Я закрыл дверь и решил ждать здесь, но проносившаяся мимо лаборантка успела крикнуть, что на самом деле мне нужен триста шестьдесят третий кабинет.

– Опять что-то перепутали, –

объяснила она заминку.

В триста шестьдесят третьем кабинете остались только самые стойкие. Их я насчитал десять: восемь профессоров и две студентки. То ли им некуда было больше податься, то ли они перед кем-то провинились. Среди профессоров я заметил и Григорьева. Он по-прежнему рассчитывал на то, что ему нальют.

Конференция продолжилась. На закуску остались самые скучные доклады. Среди них был и мой. Про члены больше никто не говорил. Зато профессор Силантьев похоронил жанр репортажа.

– Репортаж умер, – тоном, не терпящим возражений, сказал он.

Я не стал перечить ему, что в своей газете пишу репортажи каждый день. Может, он ее не читает…

Доцент Голиков, спившийся журналист в рваных сапогах, не только рассказывал какую-то скучную историю, но и иллюстрировал собой, почему журналистику считают грязной профессией. А доцент Кириллов прочитал отрывок из газетной статьи “Прорыв блокады”. То же самое он делал и в прошлом году. Григорьев от своей речи отказался. Он озирался по сторонам и бешено вращал глазами. Было видно, что ему невтерпеж.

В конце концов настала и моя очередь. Я встал и вышел к доске. Передо мной сидели Растергаева, Григорьев и две студентки. Остальные, прочитав доклады, поспешили ретироваться.

Я завел речь об Интернете. Приводил забавные примеры из прошлого, искрил находками, даже сделал несколько сенсационных заявлений (я ожидал, что они вызовут бурную дискуссию).

– Газеты через десять лет окончательно отомрут, – сказал я, сам поразившись абсурдности своих слов. Подняв глаза, я заметил, что меня никто не слушает. Расстроенный, я промямлил что-то напоследок и сказал:

– Есть ли у кого-то вопросы?

– А наливать, – поднял на меня глаза Григорьев, – скоро будут?

Евсеев из нашей редакции – скучный парень и весьма посредственный журналист.

Больших стилистических ошибок себе никогда не позволял, но писал так скучно, что, читая его статью, можно повеситься. Короче, он – такая редакционная амеба.

Редактор к нему относился спокойно. Наверное, потому, что знал – каждой редакции необходимы такие сотрудники: услужливые, безотказные, но звезд с неба не хватающие. С ними проще.

Евсеев – молчаливый и замкнутый человек. Ему бы пошло быть очкариком, но очков он не носил. На мой взгляд, совершенно напрасно. Очки смогли бы скрыть многие его недостатки. С коллегами он держался отстраненно. На уровне “привет – пока”. О футболе не говорил, женщин сторонился, в запои не уходил. Скучный тип.

Я считал Евсеева неким предметом мебели. Чем-то вроде редакционного сейфа. Абсолютно бесполезная вещь, но без нее вроде бы никуда.

Но однажды с ним случилось то, что перевернуло мое представление об этом человеке. Да и вообще о людях.