Рассказы
Шрифт:
Взял смазанную винтовку. Она тотчас же выскользнула из рук и больно ушибла ногу прикладом. Он подскочил и чуть не отбросил винтовку.
Вернулся к своему взводу. Каждому дали по брезентовому поясу, ремню и наплечному валику. Валики велели пришить к шинелям. Принесли кепи. Фельдфебель выбирал для него все самое лучшее и называл его начальником технической части.
Таким образом он получил приличную фуражку, пояс и патронташ. Он надевал все эти вещи с непривычным возбуждением. Кругом смеялись, толкались, переговаривались. Кому-то подменили манлихер,
Люди одевались, применяя старые, знакомые еще с действительной службы приемы. Оправляли на себе широкие длинные шипели. Доставили ранцы. Велено было переложить в них содержимое сундучков. Солдаты притихли, с сожалением расставаясь со своими сундучками. Некоторые с озлоблением ломали их. Слышалась тяжелая ругань.
Он был назначен в небольшой отряд, состоящий почти исключительно из ремесленников: слесарей, кузнецов, фабричных рабочих. Он все еще продолжал питать надежду на что-то неожиданное.
Двор был завален шапками, шляпами, проломленными сундучками. Сбегались проснувшиеся жители, плакали. Фельдфебель разбил отряд на взводы. Унтер-офицеры заняли свои места. Лейтенант глядел в сторону. Он, видимо, волновался.
— Смирно! — скомандовал фельдфебель.
Сотни каблуков щелкнули одновременно, как будто лязгнули зубы вечного зверя войны. Рота проделала несколько упражнений. Слова команды качали механика вправо и влево. Он машинально повторял заученные движения. Это было унизительно. Потом рота выстроилась. Ротный долго говорил о солдатской дисциплине, о родине, о долге. Это были почти те же слова, которыми механик так недавно утешал свою жену.
«Вот так и обманываем друг друга», — с горечью думал он. Рота двинулась к городу. На каменном гладком шоссе гулко отдавался мерный топот шагающей роты.
Винтовка оттягивала плечо, шинель парила тело. По разгоряченной спине, казалось, ползали тысячи муравьев.
— Что носы повесили? Запевай! — крикнул фельдфебель.
Затянули сначала вразброд, но потом кое-как наладили.
Ах, удрал бы я мальчиком в восемь лет, Чтоб меня не нашел призывной билет.Он не пел и размышлял: «Странные слова! Неужели они и в самом деле так думают? Значит, понимают». Наивное бунтарство солдатской песни освежало его сердце.
Пехотинцу сладко жить: Ни забот, ни горя,—грянули запевалы.
Чувствовал, что эта песня — сплошная насмешка. Слышал в ней скрытую боль, стон придавленного, скованного человека.
Рядом с ним шел солдат, с виду похожий на кочегара. Он тоже не пел. Механик думал, что товарищу, как и ему, не до песен, но, вглядевшись, понял: тот не поет только потому, что не знает слов. Несколько раз кочегар принимался подтягивать, но, смутившись, умолкал. «О чем он может думать?» Но кочегар был всецело поглощен винтовочным
«Какое у него спокойное лицо! — думал он о кочегаре и мысленно попробовал представить свое лицо. — Но ведь и оно спокойно, как у остальных. Мы вечно стыдимся друг перед другом и сами перед собой».
Когда вошли в город, лейтенант распорядился прекратить пение. Весь город был на ногах, чувствовались еще беспокойство и тревога. Пошли по главной площади, мимо кафе. В молочно-белом свете дуговых фонарей толпились военные и штатские.
Вышли на станцию. Он видел, как лейтенант прощался с женой. Заставил себя отвернуться, не смотреть. Поспешно вскочил в вагон-теплушку для скота, зацепился за гвоздь и сверху донизу распорол штанину.
— Плевать! — Он сбросил шинель. Кочегар, помогая, увивался вокруг него.
— Давай ранец, приятель. Вынуть что-нибудь?
— Там сверху гетры. Вот, вот.
Под руки попался коржик. Он отдал его кочегару. Тот впился в коржик зубами и скорчил улыбку… «Ну прямо не коржик, а воздушный пирог». Наивная похвала тронула его. Опять с болью вспомнил о жене.
Поезд тронулся на рассвете.
Утром эшелон был уже в горах. Знавшие местность говорили, что едут по направлению к Верецке. Но зачем такая поспешность? Вспомнил, что во вчерашних газетах сквозила какая-то скрытая неуверенность. Говорят, войска генерала Данклая бегут.
Механик написал жене и отцу. Писал на розовых полевых открытках. На ближайшей станции бросил их в почтовый ящик. Рота действительно отправлялась в Верецке. На станции их ждал жандарм. Он спросил фамилию лейтенанта и передал приказ: «Следовать дальше».
Лейтенант и фельдфебель вошли с жандармом в помещение станции. Механик смотрел вдоль рельсов. Где же Верецке? Серая деревня, а знаменитого ущелья Верецке не видно. Лейтенант вскоре вернулся. Раздалась команда:
— Стройся!
Люди свернули шипели в скатки, приладили их к ранцам и двинулись в путь, переходя через рельсы на шоссе по направлению к горам.
Жандарм ехал впереди верхом. Лейтенанту тоже подали лошадь. Рота пришла к подножью невысокой горы. На вершине холма виднелась свежая земляная насыпь. «Прикрытие», — говорили солдаты. Жандармский вахмистр, лейтенант и взводный взошли на гору. Солдаты рассеялись у подножья, на сожженной солнцем траве, потом поднялись в окопы. Никто ничего не понимал. Смеялись. Один даже спросил:
— А для чего тут штык? Им разве только землю ковырять.
Жандарм давал инструкции унтер-офицерам. Те вернулись к своим взводам и начали разъяснять солдатам.
— Каждый должен выбрать себе точку обстрела. Смотрите перед собой. Видите, Там внизу, из ущелья выходит шоссе. Это и есть Верецке. Оттуда надо ждать неприятеля и встретить его ураганным огнем.
Механик рассеянно слушал унтер-офицера. Разглядывал открывавшуюся перед ним живописную картину. Возвышение, которое они занимали, закрывало со стороны села вход в ущелье, куда, извиваясь, шла белая лента шоссе.
Туда надо будет стрелять — стрелять в людей. Он содрогнулся.
Лейтенант отдал приказ — сделать пробную пристрелку. Каждый должен произвести по одному выстрелу, целясь на дорогу.