Рассказы (-)
Шрифт:
Однажды, когда он стоял у борта, глядя вдаль, к нему подошел Усов. Облокотясь рядом, выколотив трубку, старик помялся, покряхтел, видно затрудняясь начать разговор, и наконец решился.
– Ты тово... парень...
– сказал он, - замечаю я, ты малость не в себе. Матрос ты боевой, а будто заскучал, а?
Непривычная ласка зазвучала в хриплом голосе старого моряка.
Удалов молча указал рукой вперед. Кильватерной колонной шли могучие корабли (бриг шел во второй колонне, параллельным курсом). То вздымаясь на крупной волне, то припадая в разломы, корабли
– Нда-а!
– крякнув, промычал старый боцман.
– Чать, мы русские люди. Душа болит...
– глухо сказал Удалов.
Боцман опустил на глаза седые брови и понурил голову.
Заметил настроение Удалова и старший офицер. Однажды во время учебной тревоги он остановил пробегавшего мимо Удалова и крикнул, щуря глаза в холодной улыбке:
– Семен!
– Яу!
– по привычке отвечал Удалов, останавливаясь.
– Во время артиллерийской тревоги ты и твои товарищи назначаетесь к орудиям подавать снаряды.
Удалов побледнел и молча смотрел в ехидно улыбающееся лицо лейтенанта.
– Невозможно!
– сказал он, тряхнув головой.
– Но, но!
– прикрикнул старший офицер и, отойдя к другой стороне мостика, заорал на марсовых, у которых заела снасть.
Удалов медленно пошел к своим, кучкой стоявшим у орудия.
– Что он сказал?
– мрачно спросил Усов.
Удалов перевел слова старшего офицера. Ребята переглянулись.
– Экие дела, господи прости!
– тяжело вздохнул Попов.
– Не будет этого, хоть шкуру сдери!
– сквозь зубы пробурчал Бледных.
– Что делать, господин боцман?
– обернулся к старику Попов.
Усов задумался, почесывая затылок. Удалов молчал. Лицо его было сурово, голубые глаза сосредоточенно глядели в палубу. Он тряхнул головою и глянул на товарищей.
– Вот оно как... Вроде на мертвом якоре... Я так считаю - себя не жалеть, перед врагом не страмиться, против своих не идти, лучше в петлю. Так?
Ребята молчали, но молчание это красноречивей всяких слов говорило об их решимости. Удалов трудно перевел дух, облизнул губы и сказал тихо и застенчиво:
– Ежели помирать надо, я желаю первый пример дать...
В одно сумрачное утро, как только развеялся туман, с борта увидели еще далекие, чуть отделяющиеся от моря очертания камчатских гор.
На судне пробили пробную боевую тревогу и тут же дали отбой; люди были отпущены и столпились на баке, глядя на далекие снежные вершины.
Удалов, привалившись к борту, долго смотрел на родную землю, тяжело вздохнул, снял бескозырку, перекрестился и стал проталкиваться от борта. Его пропускали, не обращая на него внимания. Все жадно смотрели вперед. Удалов, никем не замеченный, поднялся по вантам на несколько веревочных ступенек и кинулся за борт.
– Человек за бортом!
– закричал вахтенный офицер и, подбежав к краю мостика, бросил в море спасательный круг.
Раздалась команда к повороту и к спуску шлюпки. Вахтенные
Кто-то толкнул Усова. Старик обернулся - это был Жозеф. Сбросив куртку, он схватился за ванты, собираясь прыгнуть за борт, но боцман положил ему на плечо тяжелую руку и покачал головой.
– Конец... не надо, - тихо сказал он.
– Царство тебе небесное, праведная душа!
– добавил он и отвернулся, на самые глаза опустив седые брови.
При входе в Авачинскую губу французская команда, заметно подавленная гибелью Удалова, стала по орудиям, а Усов, Попов и Бледных ушли в кубрик. Старший офицер сделал вид, что не замечает нарушения своего приказа.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ МОРЯКОВ С БРИГАНТИНЫ "ПРИНЦЕССА АННА"
(Повесть на основе подлинного происшествия)
1. БРИГАНТИНА В МОРЕ
Двухмачтовая "Принцесса Анна", шедшая из Данцига в Кронштадт, целый день бежала в фордевинд под всеми парусами.
Было пасмурно с утра. Серые осенние тучи, обложившие небо, все темнели и тяжелели, набухая дождем.
К вечеру на западе, за кормою судна, над горизонтом неспокойного моря вдруг образовалась длинная и узкая золотисто-зеленоватая щель. Казалось, что все усиливающийся ветер с напряжением оторвал наконец темный купол туч от края чугунного моря и сдвинул его набок.
Тучи стали еще темнее, а море посветлело. Странно и необычно освещенное низким скользящим светом, оно стало очень просторным, и бригантина, резво бежавшая по волнам туда, где, как бы клубясь, все сгущался сумрак ненастья, казалась в этом огромном и зыбком просторе до жути одинокой.
Вахту правил старший офицер лейтенант Рудольф Пеппергорн. Офицеров было всего три, включая командира судна.
Пеппергорн стоял у поручней на возвышении полуюта тощий и высокий, завернувшись в длинную, до пят, черную епанчу и нахлобучив черную треуголку с серебряным позументом. Соленый упругий ветер полоскал подол епанчи и как бы обивал концы ее о пузатенькие полированные балясины поручней.
Вахта кончалась. Делать было нечего. Давно уже надоели Пеппергорну и серые волны, и тучи, и высоко вверх уходящие двухъярусные, наполненные ветром паруса.
Все надоело Пеппергорну - весь осточертевший ему божий свет, по которому судьба вот уже сорок лет гоняла его, как гонит осенний ветер сухой лист, оторвавшийся от ветки.
До того как поступить в российский флот, Пеппергорн испытывал свое счастье на других кораблях - и на французских, и на голландских, и даже на испанских. Счастья своего он нигде не нашел, но постепенно растерял молодость, силы и превратился в старого, раздражительного и обидчивого морского бродягу без родных, без близких, без отечества.