Рассказы
Шрифт:
— Мне, чур, вот такой, с усами.
— А я вот такой хочу быть, как Джек Воробей, — и уже не удосуживаясь произносить членораздельные слова, только высмеивая свою бестолковую радость, девушки пошли и вдруг сорвались бежать на ту сторону проспекта. Пешеходный зелёный в этом месте Невского очень недолго горит.
Из-под своего рукава унылой парчи Кира выкопала золотые часики, раздражённо, как будто они были в чём-то виноваты. Лобстер, занятый ухом Джонни, не заметил её нервного жеста.
— В прошлый раз,
— Её няня встречает? — переспросил Лобстер.
— Ну, да, какую-то тётку мать наняла, сама-то работает. Говорит ему: вы травмируете девочке психику. Ну как?
— А девочка что? — Игорь даже отвернулся от рисунка.
— Что — девочка? Ей мама уже втёрла всё что нужно, она ни отца, ни деда не признаёт.
— Да, ну, бредятина полная, — Игорь полез за следующей сигаретой. — И давно они это…
— Разошлись? Года два, что ли… По правде, забыть-то ещё не должна.
Кто-то спугнул у памятника голубей, и они фыркающим полотном махнули над головами прохожих.
— Кстати, — вдруг что-то вспомнила Кира. — Мошт, ты Анатолию Катюхин портрет по фотке нарисуешь? У него день рожденья скоро.
Лобстер неопределённо поёжился, так что нельзя было точно сказать — согласен он или против.
— Достанешь фотку — посмотрим.
Кира встала размяться, прошлась до памятника, обошла, скучая, вокруг раза два. Ноги начинали подмерзать, хотелось чаю.
Преклонных лет парочка торжественно прошествовала к монументу, и мужчина сунул к подножию императрицы букет желтоватых роз. Кира удивилась, но подойти и заговорить с четой монархистов было как-то лень.
— Ну и где наш Потёмкин? — поднял голову Лобстер, когда Кира вернулась, чтобы добыть из сумочки телефон.
— Сейчас буду его искать, — важно и мрачно, голосом своей героини отозвалась она.
Игорь вдруг рассмеялся:
— А он в костюме пошёл? Где школа-то, далеко? Как бы его там правда не прихватили как сумасшедшего. Маньяк в камзоле и шляпе восемнадцатого века преследовал маленьких школьниц.
— Типун тебе, Лобстер! — ей в ухо телефон Анатолия подвывал безрезультатно.
— А жена его тоже с внучкой не видится? — зачем-то продолжал любопытствовать Игорь.
— Слуш, откуда я знаю? Щас он явится — сам спроси, — не переставая набирать номер и выслушивать глупые гудки, грянула Кира. — Десть минут, десть минут — сколько его — уже час нет?
— Да ладно, Кирюш, не ругайся, — миролюбиво потянулся художник. — Помнишь, как Штирлиц говорил: из всех людей на свете я больше всего люблю стариков и детей, потому что они беззащитные такие. Не надо на стариков ругаться.
— Да какой он тебе старик? — продолжала кипеть Кира. Потом нахмурилась, вспоминая: —
— Говорил, говорил, — голосом доброго сказочника утешил её Игорь, привстав и чуточку отклонившись от портрета. — Говорил…
— Щас я пойду его искать, прям так, ага, замечательно.
— А, — протянул Лобстер, а мне за сигаретами сходить отказалась. В этом маскараде.
Кира метнула тяжёлый, полный упрёка взгляд и зачем-то стянула с себя парик.
Вдруг что-то случилось на проспекте. Фальцетом мяукнули тормоза, и — короткий стук! Кого-то сбили — опять!
— Чёртов светофор, — выругалась Кира и мотнула юбками, торопясь посмотреть.
Из серебристого джипа медленно, как в тугом, застоявшемся сне, выбиралась молодая женщина; на асфальте, чуть подальше, за «зеброй», лежал на боку мужчина, кажется, даже старик. Вроде бы шевелится, жив. Нет, не Анатолий Петрович, слава Богу.
Кира ещё держала в руке телефон — надо бы вызвать «скорую». Лобстер подошёл отвести её от молниеносно вылепившейся из туристической массы толпы. Но телефон в руке и сам завибрировал:
— Я бегу, Кирюш, я бегу, — откуда-то издалека добрался до неё голос Анатолия Петровича и как-то странно всхлипнул.
Голубей Катькиного сада Кира знала в лицо — как своих домашних питомцев.
— Эти глупые несчастные старики, они просто не успевают.
— Ну-ну-ну, успокойся, — не совсем убедительно приговаривал Лобстер, напяливая на Кирину голову растрепавшийся клёклый парик.
— Знаешь, мне кажется, Анатолий сейчас плакал, — вдруг осознав, проговорила она удивлённо, а сама подумала: — Господи, тоска-то какая, надо искать нормальную работу.
Тоска-то какая, — подумал и Лобстер, — вот бы на море, хоть куда-нибудь.
А Екатерина Великая на них не смотрела, продолжая дирижировать голубиным балетом.
Коричевеный и фаветовый
Олежка не понимал. И бабушка не понимала. И ещё он не понимал, чего не понимала она, потому что вопросы у неё были совершенно дурацкие:
— Что ты ему такого сделал, что тебя оставили без прогулки?
Он напрягся и стал пробовать языком дырочки на телефонной трубке.
— Ты его ударил? — переспросила бабушка.
— Ды не ударил я, просто, — Олежка снова коснулся шершавых дырочек, — просто толкнул чуть-чуть, а у него рисунок помялся, и он заорал.
— В смысле, заплакал? — перебила бабушка из телефона.
Через всю доясельную песочницу Олежка прошёл жертвой, не способной постоять ни за свои совочки, ни за собственное достоинство. И родители упорно учили его давать обидчику сдачи. Конечно, перестарались, — подумала бабушка. Теперь из детского сада всё чаще поступали жалобы о драках, в которых Олег выступал в роли зачинщика.