Чтение онлайн

— А где мама? — та спросила. Буфетчица затараторила быстро и увела девушку куда-то вглубь, а мы начали устраиваться на продолжительное пребывание в чайной, так как Иван Ефимич спланировал отсюда по телефону вызвать машину из своего совхоза. Кроме нас, других посетителей и не было, но Иван Ефимич мне говорит:

— Давайте садиться поближе к буфету: неровен час что-нибудь потребуется — чтоб далеко не ходить… У меня сегодня хандра… Но начнем с красного вина, потому что я своего характера боюсь.

Ели мы долго и основательно под шум дождя с ветром, ударявшего в окна, и темно

было в комнате. Иван Ефимич был все время молчалив. И вдруг вижу — усмехнулся.

— Что-нибудь хорошее вспомнил? — спрашиваю.

— Да вот, думаю, какие иногда пустяки решают судьбу человека! Взять, например, дождь… Он — благодетель в наших засушливых степях. Бывало, ходишь целыми днями по полям и только думаешь: «Эх, кабы дождь!..» А вот в личной моей жизни он мне — лютый враг!

— А ты расскажи, Иван Ефимич.

— А чего не рассказать? Рассказать можно… За год до Отечественной это было — в свой родной урман с военной службы возвращался. А службу перед тем в Туркестане проходил — пески, зной, пылища… До чего по лесу стосковался — выразить не могу; ведь я же в нем родился и вырос. Еду по железной дороге и думаю — как первую ель увижу, как родную мать обниму… С пароходной пристани мне километров этак около трехсот надо было переть по таежным дорогам. С транспортом заминка вышла, ждать не хотел и — пошёл пешком. Главным образом, силу свою некуда было девать. И что может быть лучше, как в конце мая шагать по лесной дороге, когда березовые почки уже полопались и клейкие листочки свежим веником пахнут. А побеги кедра, если их растереть промеж ладоней, так нет в мире лучше духов… И шепчут, и шепчут вершины, а как начнешь вдумываться, про что они шепчут, выходит — про счастливую жизнь… И в этой счастливой жизни ты никогда не бываешь один, все с тобою — она… Имени ты её не знаешь, видать не видал, а мерещится. Поначалу мне разные мерещились — то полные, то худые, то чернявые, то русые, а в то время, когда возвращался, все одного вида: под пару мне — высокая, сероглазая, русые косы на голове короною сложены. Строгая такая — зря не расхохочется, только бровью поведет… И хотелось, чтоб была она сильная. Чудилось, как мы с ней новую избу ставим — я приподниму один конец бревна, она — другой…

Так вот, иду борами, иду болотами, и мечта меня распирает; и песни пою, а то — остановлюсь и гукаю в лесу, как филин. А ноги несут и устали не знают — сила!

Субботним вечером добрался, таким образом, до села Лихолетьева. Попросился ночевать. Хозяева ласковые попались — в баню свели. Я белье переменил. Поужинали, а светло совсем — ночи короткие. Хозяйский сын и говорит мне: «Пошли на вечерку, коли не устал; на наших девчат поглядишь. Может — какая и приглянется».

— Пошли, говорю.

И вот, привел он меня в одну избу. Шагнул я из сеней в горницу, да и застыл так в дверях: одна нога в сенях, другая в комнате. А как было не застыть, не опешить, когда прямо перед мною сидела она… Ну, та самая… И стройна, и высока, и косы короной на голове сложены; сероглазая, а главное — строга. Взглянула на меня, даже бровью не повела — отвернулась, точно я для неё ничего — тень. А тут сзади меня народ подошел; подталкивают в спину — «проходи» —

на то, мол, дверь есть, чтобы вход закрывать.

Вошел я, поздоровался, сел против неё наискосок. И напало на меня что-то вроде столбняка — сижу и не смею ни танцевать, ни речь с кем заводить. А сам только и делаю, что на неё смотрю. Девчат полно, парни набились — пляшут, аж пол трещит. У меня в голове все коромыслом идёт… И она тоже смотрит, не идёт танцевать, орешки кедровые щелкает. И не пойму — видит ли она меня, обращает ли внимание… Потом пошла в пляс — поплыла, по-прежнему строга и спокойна; чуть плечами поводит, тихонько ногами притаптывает и вдруг — взглянула мне прямо в глаза, да так улыбнулась, что в комнате сразу светлее стало, и запела:

Улыбнулось солнце лету, Я — тому, кого люблю. Хоть сживи меня со свету — Я милого обниму.

И тут пронёслась мимо меня и махнула рукой перед самым моим лицом — точно впрямь хотела меня обнять, даже жар от руки её губами ощутил. Может — это невольно так у неё получилось — раскраснелась вся.

Тут я выскочил против неё, пляшу и пою:

Белы снега на полях, Бел цветок Черемухи; Красны маки на щеках У любимой девушки.

А она уже на меня не смотрит, носится кругом и поет:

Ой, ребята, не зевайте — По стене ползет кирпич; Красну девицу сосватал Препротивный старый хрыч.

Уже не помню, чем я ей ответил, только здорово это у нас выходило, и как кончили, я ухитрился сесть с нею рядом. И опять столбняк на меня навалился: хочу говорить, а слова на ум не идут, только тяжело дышу — точно кули таскаю. Посидела она этак, молча, и встает:

— Я, говорит, домой пойду.

— А можно мне вас до дому проводить? — насилу я выдавил из себя.

— Что ж, — говорит, — провожайте, если делать нечего.

— А как тебя звать? — спрашиваю по дороге.

— Устя. А ты — какого роду-племени?

Я назвался и стал рассказывать, откуда и куда иду, а она меня перебивает:

— Уже пришли. Я здесь живу.

Меня как обухом ударило — неужели так и расстаться? Ну — доставай слова, откуда хочешь, и говори ей:

— Устя, полюбил я тебя — нет сил моих… Будь моею женой!

— А сколько шагов мы с тобой прошли вместе? — спрашивает.

— Не считал. Но — мало.

— То-то.

И стоит Устя предо мною серьезная пресерьезная и молчит. Ночь светла, а может, то была уже утренняя заря. Мне видна каждая черточка лица девушки — темные брови, ресницы и глаза, ставшие необыкновенно глубокими. Жду, и мне страшно становится.

— Устя, — шепчу, — слово скажи…

— А как думаешь — что скажу? — и, помолчав немного, добавляет, — Ну, слушай…