Расплата
Шрифт:
– Вы сказали Ромми, что я изменял Дженне? – спрашиваю я через несколько секунд, поднимая взгляд, чтобы удостовериться в верности своих наихудших опасений.
Кюре кивает с каменным выражением лица.
– Дженна назвала вам имя той, другой женщины?
– Нет.
Я тру ладонью лоб, по шее сбегает струйка пота. Все это просто ужасно. Чертов Ромми. Я выпрямляюсь и беру себя в руки.
– Ну ладно, – говорю я. – Думаю, будет лучше, если О’Брайаны узнают все от меня. Я не хочу причинять им еще большую боль сегодня, но завтра же я первым делом нанесу им визит, чтобы извиниться и оправдаться. Думаю,
– Думаю, вы не понимаете, – заявляет Виновски, и видно, что ему это неприятно.
– Не понимаю чего?
– О’Брайаны сейчас в соседней комнате. Детектив Ромми беседовал с ними вчера вечером. Они очень расстроены. Они попросили меня сообщить вам, что они не хотят вашего присутствия на похоронах. Если же вы будете настаивать, миссис О’Брайан говорит, что разоблачит вас с амвона.
Я чувствую: еще немного – и меня вырвет.
– Я уже объяснил ей, что у вас есть полное право быть здесь, – продолжает падре Виновски. – И я сказал ей, что как представитель Церкви я строго запрещаю любые несанкционированные высказывания с кафедры.
– И что она ответила?
– Она спросила моего мнения как друга Дженны. – Он поднимает руку и закрывает ею свой стоячий воротник; его взгляд неожиданно становится ледяным. – Я сообщил миссис О’Брайан, что детектив Ромми выдвинул достаточно убедительные доводы и что я разделяю ее позицию.
Недоброе предчувствие холодной рукой сжимает мое сердце: только сейчас мне приходит в голову, насколько отвратительными мои ошибки и грехи могут казаться в изложении Ромми. Наверное, раньше я не мог рассуждать здраво. Я иду к двери и всматриваюсь в маленькое ромбовидное окошко. Церковь полна людей, скорбящие суетятся в боковых проходах и у притвора. Я ни секунды не сомневаюсь, что мать Дженны сделает именно то, о чем грозилась. Я пытаюсь представить себе, как я встаю перед всем этим собранием, чтобы сознаться в грехах и объявить о своей любви. Однако мне даже с Теннисом тяжело говорить. Побежденный, я отворачиваюсь.
– Все зависит от вас, – заявляет падре Виновски. – Я с радостью поговорю с миссис О’Брайан еще раз, если хотите.
– Спасибо, конечно, – отвечаю я, и во мне снова поднимается гнев, – но я ухожу.
Из ризницы есть выход прямо на улицу. Священник машет головой в сторону двери.
– Хотите, я позову вашего друга?
– Нет. – Я не намерен уходить тайком. – Я выйду через ту дверь, через которую вошел сюда.
– Я буду молиться за вас, – примирительно сообщает Виновски, протягивая руку.
– Вы уже сделали для меня более чем достаточно, – говорю я, поворачиваясь к нему спиной. – И я бы не хотел, чтобы вы впредь утруждали себя.
Теннис вопрошающе смотрит на меня, когда я выхожу из ризницы.
– Мы уходим, – шепчу я, перегибаясь через первый ряд скамей.
– Что? – изумленно спрашивает он. – Почему?
– Объясню позже.
Я выпрямляюсь, поворачиваюсь к алтарю и подхожу к гробу. Положив на него обе ладони – дерево холодит мне пальцы, – я закрываю глаза и вызываю образ Дженны. Я вижу, как она сидит нога на ногу на затрапезной кушетке в нашей первой нью-йоркской квартире – той самой, на окраинах испанского Гарлема, которую мы сняли, когда Дженна
Расправив плечи и не позволяя себе заплакать, я иду обратно по проходу, сосредоточившись на том, чтобы естественно двигать руками. Теннис быстро идет впереди меня и толчком открывает передо мной внутренние двери, чтобы я не сбился с шага. Когда мы выходим, срабатывают фотовспышки, и их свет ослепляет меня.
5
Толпа журналистов перед церковью за эти пятнадцать минут выросла в полтора раза. Три или четыре репортера бросились ко мне с вопросами:
– Мистер Тайлер, почему вы уходите с похорон своей жены?
– Правда ли, что вашего ухода потребовали родители вашей жены, мистер Тайлер?
– Вы изменяли своей жене, мистер Тайлер?
И наконец:
– Мистер Тайлер, вы заплатили за убийство своей жены?
Немыслимо. Информацию о моей неверности Ромми вчера попросту выбил из падре Виновски, но этот полицейский уже настроил против меня родителей Дженны и спустил с цепи прессу. Я просто не могу не уважать этого типа за то, что он вычислил, как сделать самый плохой день моей жизни до такой степени невыразимо ужасным. Я бы с радостью голыми руками забил этого сукина сына до смерти.
Полицейский в форме все еще бдит, чтобы журналисты не ступали на территорию церкви, так что большинство репортеров и фотографов бегут вниз по улице и сворачивают за угол, ни на шаг не отставая от нас с Теннисом, пока мы спускаемся по длинной лестнице к парковке. Вот мы уже видим машину Тенниса. Возле нее, опираясь на капот, скрестив ноги и болтая по мобильному, стоит Ромми. Его напарница, детектив Тиллинг, с каменным выражением лица замерла в паре метров от него. Я инстинктивно сжимаю кулаки.
– Мои поздравления, – заявляет Ромми, резко складывая телефон, когда я подхожу. – Я только что говорил с редактором отдела местных новостей газеты «Пост». Вся первая полоса посвящена вам.
– Вы уж нас извините, – я чересчур взбешен, чтобы контролировать себя в перепалке с ним, – но мы уезжаем.
– Погодите минутку. – Ромми почти прыгает в мою сторону, в то время как Тиллинг становится на пути у Тенниса, перекрывая ему доступ к водительской двери. – У вас есть время, чтобы поболтать. Такие вещи католики делают по всем правилам. Они будут плакать и молиться еще по меньшей мере час.
Ромми приближается ко мне, пока между нами не остается лишь тридцать сантиметров. На нем серый двубортный пиджак, синяя рубашка и красный галстук из крученого шелка. Золотые запонки вспыхивают на его манжетах, когда он складывает руки на груди, а мясистое тело бывшего штангиста норовит порвать костюм по швам.
– У меня для этого нет настроения, – отрывисто говорю я.
– Простите ради бога, – протягивает он, симулируя заботу. – Тяжелый день сегодня?
– Пошел ты! – рявкает, злобно уставившись на него, Теннис. Тиллинг предостерегающе кладет руку Теннису на плечо, как только он делает шаг по направлению к Ромми. Теннис сердито сбрасывает ее руку. – Поехали, Питер.