Чтение онлайн

— До скорой встречи.

— Не знаю, чем вас и отблагодарить, — сказал Анатолий.

— Нас-то? Не след благодарить, — напутствовала Пелагея.

Автобус медленно тронулся от остановки, и Анатолий услышал протяжное: «Подождите!»

Он резко повернулся, увидел сквозь оттаявший пятачок голубого окна друга детства — Алексея.

— Чуть не опоздал, — запыхавшись, заговорил тот. — Возьми, Толя. Это от нас с Ольгой. Может, о чем-то и напомнит. До свидания.

Друзья крепко расцеловались на прощанье.

За окном

автобуса поплыли дома с нарезными наличниками и фигурными воротами, постройки, гребенчатые косые прясла. Промелькнул и последний переулок, за которым сразу же началась тополиная роща со снежными шапками грачиных гнезд. «Птичий город» — любовно называют это место жители Буранова. А вот и огромный, с потрескавшейся корой старый тополь, под кроной которого целая аллея молодой поросли. И показалось Анатолию, что тополь, как родитель чуткий и заботливый, готов по-отцовски обнять и прижать к своему могучему телу, готов защищать от злых трескучих морозов молодые деревца. И всех он не хотел отпустить от себя, крепко сплетая их друг с другом корнями. Так же, как и мать, как односельчане, он боролся за каждый молодой стволик, выросший и окрепший рядом с ним, под его опекой. Не хотел отпустить ни на шаг, ни на минуту.

Автобус свернул на широкую, укатанную дорогу, ровной лентой убегающую за березовые колки.

Перед глазами мелькали высокие, с головокружительной крутизной овраги Старушьего лога. А вот и полевые избушки — стан второй бригады. Он находился на островке, сжатом со всех сторон клещами глинистых берегов. Это самое красивое и отдаленное от села место. Но всегда здесь многолюдно и оживленно: весной — механизаторы, летом — косари, зимой — лыжники.

Анатолий улыбнулся, вспомнив, как десять лет назад он вместе с ребятами катался с крутых берегов Старушьего лога.

Соберутся, бывало, человек пятнадцать-двадцать. Кто на лыжах-самоделках, кто на санках, а кто и на остроносых обледенелых самокатах. И туда! Катаются целый день. До устали! А на обратном пути обязательно подвернут к избушкам, где ровными рядами, вдоль берегов, как могучие, выбеленные снегом корабли, стояли высокие зароды сена, облепленные птицами.

«Кш-ши-кши, — еще издали кричат ребята, — кш-ши». Эхо тихо, как утренняя заря, разливаясь, убегает далеко за стерневые степи, теряясь в непроходимой чащобе.

Захлопают крыльями птицы и со свистом пронесутся мимо. Усядутся на верхушки берез и косо поглядывают вниз крохотными бусинками глаз, как ребята взбираются на их насиженные места.

«Карр-ка-рр-ка», — кричат всполошенные вороны. Дрожащее «рр» тает в морозном воздухе, оставляя открытое «а». Ребятам кажется: «Куда-а?»

«На зарод», — кричат все в голос.

Вмиг начинается «война». Первым на штурм «вражьего» корабля бросается Лёшка. Схватив Кольку за шиворот, он сбрасывает его с «палубы» маленького приметка вниз головой в пушистый глубокий снег.

«Вот тебе, гад, фашист!»

На

зароде кипит борьба: тра-та-та-та! Бух-бух-бух!

Колька сердится, его отряд терпит поражение. Отряхиваясь от снежной пыли, набившейся в варежки и за ворот, он вновь с криком бросается на Лёшку.

«Увидишь, какой я фашист. Это ты фашист».

Колька и Лёшка крепко вцепились друг в друга, кубарем катятся вниз, увлекая за собой снежную лавину.

В это время кто-то из ребят пронзительно, в два пальца, свистнул, а следом послышался крик: «Разбегайся!»

Ребята бросились в разные стороны. Лёшка с нахлобученной на глаза шапкой, не видя ничего перед собой, рванулся вперед, прямо на председателя колхоза Якова Ивановича, который, бросив поводья, на ходу выскочил из кошевы и, гневно тряся кулаками, бежал навстречу Лёшке.

«Вот я вас, проказники!»

От крика Лёшка, резко повернув в сторону, бросился вслед за ребятами и тут же почувствовал, что он пойман, находится в цепких руках председателя, громко заплакал.

«А-а, испугался, — угрожающе процедил сквозь зубы председатель. — Ишь, пакостники! Вот я тебя сейчас».

Лёшка еще громче заплакал. Председатель не на шутку испугался. И начал горячо уговаривать разрыдавшегося пленника. Когда тот смолк и совсем успокоился, Яков Иванович отпустил и ласково, как ни в чем не бывало, сказал:

«Вот что, сынок, скажи всем, разрывать зароды нехорошо. Нехорошо, брат, колхозное добро по ветру пускать».

Кусая обледеневшей варежкой глаза, Лёшка догнал Анатолия.

«Что сказал председатель?» — спросил Толька.

«Что, что…»

«Испугался?»

«В этом ли дело?»

«А что слезки на колёсках?»

«Знаешь, Толь, нехорошо все же…»

«Что нехорошо?»

«Зароды разрывать. Наши мамы косят, гребут, мечут сено, а мы, мы разбрасываем, растаптываем».

«Что с тобой? Белены объелся, что ли?»

«Эх, Толька! Сколько сил они вложили, чтобы уберечь каждую травинку, каждый клочок сена, — не унимался Лешка. — Не будем поступать так. Ни за что! Правда?»

«Ну, правда».

«Ты без ну говори, без ну».

«Лёшка! Ни за что не будем», — заверил друга Анатолий. Их маленькие покрасневшие от холода ладони как-то сами собой крепко скрестились.

«А еще знаешь что, — размечтался Лёшка, — я уже давно хотел посоветоваться с тобой, но боялся. А сегодня…» — Он вдруг замолчал.

«Говори, говори».

Лёшка забежал вперед, остановился посреди дороги и с лором начал:

«Вырастем большими — останемся в колхозе. Вот какие у нас просторы. Глаз не оторвешь. Загляденье. Одних озер не счесть. Сколько их вокруг села! Селезнево, Утичье, Красные озерки. А луга-то! Заливные, с пряными сочными травами и цветами». — Лёшка замолчал, потом спросил: — «Останемся здесь?»