РАМ-РАМ
Шрифт:
— Я не знаю. Я оставил часы в номере.
— Свой Патек Филипп?
— Нет, эти я положил в сейф на ресепшене. Я купил себе здесь электронные.
Все это время я лихорадочно просчитываю время. В Тель-Авиве, где я якобы нахожусь, с Индией разница три с половиной часа. Лешкины Касио показывают почти половину восьмого. Отнимаем три с половиной, получается четыре. Рановато для ужина!
Похоже, Джессика занята теми же подсчетами.
— Подожди, время у тебя европейское, значит, получается три часа, да?
— Восточноевропейское —
Маша с интересом наблюдает, удастся мне выкрутиться или нет.
— Ну, то есть и пообедать, и поужинать сразу, — говорю я в трубку.
— Я догадалась, — говорит Джессика.
Она действительно умная, да и со мной живет уже давно.
— Ты мне лучше скажи, как Пэгги?
Я не переводил разговор на другую тему — я действительно беспокоился.
— Мы только что от нее. Так странно видеть ее в постели!
В этом вся Джессика! Последние впечатления ослепляют ее, как фары едущей навстречу машины. И только через какое-то время она обнаруживает, что едет по дороге.
— У нее по-прежнему боли? — нетерпеливо спросил я. — Врачи-то что говорят?
— Нет, Пэгги чувствует себя нормально. Хочет сбежать отсюда поскорее.
— А врачи?
— А врачи пока еще не определились, что это было. Думали на почечную колику, но томограф ничего не показал.
— Так ее отпускают домой?
— Как бы не так! Боюсь, ей теперь придется пройти полное обследование, пока не будет полной ясности.
С одной стороны, логично. С другой, когда в больницах видят сумму вашей — ее — страховки, они раскручивают вас по полной программе. Это как с машиной — вы приезжаете поменять масло, а после диагностики забираете ее через полдня и платите тысячи полторы, не меньше. Ну, ничего! Главное, что с Пэгги все в порядке.
Мы болтаем с Джессикой, потом с нашим сыном Бобби. Ему уже шестнадцать, у него завершилась мутация голоса, выросли стопы 44 размера и несколько щетинок на подбородке, которые он время от времени любовно поглаживает. Но ума у него прибавилось совсем ненамного: Бобби сообщает мне в качестве главной новость про нашего кокер-спаниэля Мистера Куилпа. У пса выпал зуб, который был ему настолько дорог, что он его подобрал и проглотил.
— А что бы ты хотел? Чтобы он сделал из него амулет и носил на шее?
— Как минимум! — не стушевался Бобби. — Он все же всю сознательную жизнь прожил среди людей. Мы же не глотаем свои зубы!
— Это совсем не значит, что если бы ты посвятил свою жизнь изучению горилл, ты бы ходил на полусогнутых ногах, цепляя руками землю, и после обеда искал бы на нас с мамой блох.
Мы продолжали трепаться, разумеется, по-английски, и я все время ловил на себе глаза Маши. Она их тут же отводила, делала глоток воды, крошила чапати, сухую, как крекер, перченую лепешечку, а потом я снова упирался в ее взгляд, а то и улыбку. Она меня как-то
У ее лица есть одна странность. В обычном, напряженном, состоянии Маша была скорее похожа на мальчишку: нос острый, губы сжаты, скулы выпирают, взгляд быстрый, колючий. Но иногда лицо ее разом расправлялось. Губы приоткрывались, оказывались мягкими и нежными, и в их уголках начинала играть улыбка. Глаза тоже теплели, в них вдруг мелькали искорки сдерживаемого смеха. И даже скулы, казалось, уходили внутрь, под загорелую кожу щеки. Я ведь тоже за ней наблюдал.
Когда я закончил разговор, Маша поколебалась секунду, сомневаясь, стоит ли влезать в подслушанный разговор, но все же спросила:
— А почему ты стал говорить сыну про горилл? Это же твой сын был?
Я объяснил ей про выпавший зуб Мистера Куилпа.
— А почему вы назвали собаку Мистер Куилп?
— Это у Диккенса есть такой персонаж, в «Лавке древностей». Мистер Куилп — зловреднейший карлик, у которого прекрасная молодая жена. Каждый вечер он садится пить эль и курить вонючие сигары, а когда, уже заполночь, его жена начинает клевать носом, он ее пребольно щиплет, чтобы не засыпана. Наш пес в молодости тоже был страшно вредоносным — сгрызал все, что попадало под зуб, и терпеть не мог одиночества.
— Хм!
Междометие означало, что все это Машу забавляет. Но, видимо, поймав себя на отступлении от своей позиции, она тут же превратилась опять в строптивого мальчишку.
Мой телефонный разговор имел еще одно последствие, менее приятное.
— Вы — американцы? — заговорил со мной официант, который принес нам суп. Китайский — индийцы почему-то своих супов не признавали.
— Почему вы так решили? — осторожно спросил я.
Не мог же я говорить с женой и сыном с русским акцентом, который я здесь пытаюсь имитировать на каждом шагу!
— У меня двоюродный брат работает таксистом в Нью-Йорке. Он живет с семьей в Бруклине, на 28-й улице. Знаете такую? Нет? Там еще рядом метро, как его там… Забыл! Я брата уже дважды навещал, а весной собираюсь туда переезжать.
— Нет, мы несколько лет прожили в Нью-Йорке, но на Манхэттене, а недавно перебрались в Израиль, — вру я. — Вообще-то мы из России.
Хоть так моя версия соприкасается с разработанной для нас с Машей легендой. Хотя будет ли кто-то здесь, в Раджастане, сверять эти сведения?
Я принимаюсь хлебать свой суп, надеясь, что разговор на этом будет закончен. Официант, действительно, уходит, но, принеся второе блюдо — мы заказали вегетарианский плов, — возобновляет расспросы.
— А что вы хотите посмотреть в Джайпуре? Я мог бы послать с вами сына…
— Спасибо, но у нас свой гид-водитель, — вежливо говорю я.
— Совершенно бесплатно! Ему просто будет полезно попрактиковаться в английском. А город он знает, как свои пять пальцев!
— Спасибо! — повторяю я, теперь уже с холодной непреклонностью.