Чтение онлайн

– А какая же?..

– Я – административно-ссыльный. Я сослан не по национальному признаку, а – лично, как Олег Филимонович Костоглотов, понимаете? – Он рассмеялся. – «Личный почётный гражданин», которому не место среди честных граждан.

И блеснул на неё тёмными глазами.

Но она не испугалась. То есть испугалась, но как-то поправимо.

– И… на сколько же вы сосланы? – тихо спросила она.

– Навечно! – громыхнул он.

У неё даже в ушах зазвенело.

– Пожизненно? – переспросила она полушёпотом.

– Нет, именно навечно! –

настаивал Костоглотов. – В бумаге было написано навечно. Если пожизненно – так хоть гроб можно оттуда потом вывезти, а уж навечно – наверно, и гроба нельзя. Солнце потухнет – всё равно нельзя, вечность-то – длинней.

Вот теперь действительно сердце её сжалось. Всё неспроста – и шрам этот, и вид у него бывает жестокий. Он, может быть, убийца, страшный человек, он, может быть, тут её и задушит, недорого возьмёт…

Но Зоя не повернула кресла, чтобы легче бежать. Она только отложила вышиванье (ещё к нему и не притронулась). И, глядя смело на Костоглотова, который не напрягся, не разволновался, а по-прежнему удобно устроен был в кресле, спросила, волнуясь сама:

– Если вам тяжело – то вы не говорите мне. А если можете – скажите: такой ужасный приговор – за что?..

Но Костоглотов не только не был удручён сознанием преступления, а с совершенно беззаботной улыбкой ответил:

– Никакого приговора, Зоенька, не было. Вечную ссылку я получил – по наряду.

– По… наряду??

– Да, так называется. Что-то вроде фактуры. Как с базы на склад выписывают: мешков столько-то, бочонков столько-то… Использованная тара…

Зоя взялась за голову:

– Подождите… Не понимаю. Это – может быть?.. Это – вас так?.. Это – всех так?..

– Нет, нельзя сказать, чтобы всех. Чистый десятый пункт – не посылают, а десятый с одиннадцатым – уже посылают.

– А что такое одиннадцатый?

– Одиннадцатый? – Костоглотов подумал. – Зоенька, я вам что-то много рассказываю, вы с этим матерьяльцем дальше поосторожней, а то можете подзаработать тоже. У меня был основной приговор – по десятому пункту, семь лет. Уж кому давали меньше восьми лет – поверьте, это значит – совсем ничего не было, просто из воздуха дело сплетено. Но был и одиннадцатый, а одиннадцатый значит – групповое дело. Сам по себе одиннадцатый пункт срока как бы не увеличивает – но раз была нас группа, вот и разослали по вечным ссылкам. Чтобы мы на старом месте никогда опять не собрались. Теперь – понятно?

Нет, ей было ещё непонятно.

– Так это была… – она смягчила, – ну, как говорится – шайка?

И вдруг Костоглотов звонко расхохотался. И оборвал и насупился также вдруг.

– А здорово получилось. Как и моего следователя, вас не удовлетворило слово «группа». Он тоже любил называть нас – шайка. Да, нас была шайка – шайка студентов и студенток первого курса. – Он грозно посмотрел. – Я понимаю, что здесь курить нельзя, преступно, но всё-таки закурю, ладно? Мы собирались, ухаживали за девочками, танцевали, а мальчики ещё разговаривали о политике. И о… Самом.

Нас, понимаете ли, кое-что не устраивало. Мы, так сказать, не были в восторге. Двое из нас воевали и как-то ожидали после войны кое-чего другого. В мае перед экзаменами – всех нас загребли, и девчёнок тоже.

Зоя ощущала смятение… Она опять взяла в руки вышиванье. С одной стороны, он говорил опасные вещи, которые не только не следовало никому повторять, но даже слушать, но даже держать открытыми ушные раковины. А с другой стороны, было огромное облегчение, что они никого не заманивали в тёмные переулки, не убивали.

Она глотнула.

– Я не понимаю… вы всё-таки – делали– то что?

– Как что? – он затягивался и выпускал дым. Какой он был большой, такая маленькая была папироска. – Я ж вам говорю: учились. Пили вино, если позволяла стипендия. Ходили на вечеринки. И вот девчёнок замели вместе с нами. И дали им по пять лет… – Он посмотрел на неё пристально. – Вы – на себе это вообразите. Вот вас берут перед экзаменами второго семестра – и в мешок.

Зоя отложила вышиванье.

Всё страшное, что она предчувствовала услышать от него, – оказалось каким-то детским.

– Ну а вам, мальчикам, – зачем это всё нужно было?

– Что? – не понял Олег.

– Ну вот это… быть недовольными… Чего-то там ожидать…

– Ах, в самом деле! Ну да, в самом деле! – покорно рассмеялся Олег. – Мне это в голову не приходило. Вы опять сошлись с моим следователем, Зоенька. Он говорил то же самое. Креслице вот хорошее! На койке так не посидишь.

Олег опять устроился со всем удобством и, покуривая, смотрел, прищурившись, в большое окно с цельным стеклом.

Хотя шло к вечеру, но пасмурный ровный денёк не темнел, а светлел. Всё растягивался и редел облачный слой на западе, куда и выходила как раз эта комната углом.

Вот только теперь Зоя по-серьёзному взялась вышивать – и с удовольствием делала стежки. И они молчали. Олег не хвалил её за вышивание, как прошлый раз.

– И что ж… ваша девушка? Тоже была там? – спросила Зоя, не поднимая головы от работы.

– Д-да… – сказал Олег, не сразу пройдя это «д», нето думая о другом.

– А где ж она теперь?

– Теперь? На Енисее.

– Так вы просто не можете с ней соединиться?

– И не пытаюсь, – безучастно говорил он.

Зоя смотрела на него, а он в окно. Но почему ж он тогда не женится здесь, у себя?

– А что, это очень трудно – соединиться? – придумала она спросить.

– Для нерегистрированных – почти невозможно, – рассеянно сказал он. – Но дело в том, что – незачем.

– А у вас карточки её нет с собой?

– Карточки? – удивился он. – Заключённым карточек иметь не положено. Рвут.

– Ну а какая она была из себя?

Олег улыбнулся, прижмурился:

– Спускались волосы до плеч, а на концах – р-раз, и заворачивались кверху. В глазах, вот как в ваших всегда насмешечка, а у неё всегда – немножко грусть. Неужели уж человек так предчувствует свою судьбу, а?

– Вы в лагере вместе были?

– Не-ет.

– Так когда же вы с ней расстались?