Рахманинов
Шрифт:
Немного позднее, когда Рахманинов открыл глаза, розы уже стояли в майоликовой вазе. Взгляд больного обошел комнату и замер на цветах. С минуту он пристально вглядывался, как бы силясь что-то припомнить. Потом ресницы медленно опустились.
В час тридцать минут ночи двадцать восьмого марта 1943 года сердце Рахманинова перестало биться.
Когда Наталья Александровна. вышла на террасу, было очень темно. На смежной даче — яркий свет, синкопический стук и истерические вопли джаза. Пьяный смех, шутовские возгласы, сопутствующие тому, что американцы называют
И вдруг, заглушая весь этот гам, в комнатах в полный голос заговорила невыключенная радиола, В сад, отягченный весенней росой, через открытые окна полились чистые и нежные звуки московских курантов.
А теперь оглянитесь назад на долгий и трудный путь, начавшийся для Сергея Рахманинова на зеленом дворе Онега, где в незапамятные годы, помахивая косматыми темными рукавами, стояла старая ель. Эту дальнюю дорогу пересекла на две неравные половины необъятная, вечно клокочущая пелена чужого и холодного океана.
До последнего дня жизни уже слабеющие глаза старого русского музыканта были неотрывно прикованы к далекому милому берегу. Судить ли его за то, что преодолеть преграду оказалось ему не под силу!..
«…Главные темы его музыки, — писал о Рахманинове Николай Метнер, — суть темы его жизни, не факты из жизни, но темы, неповторимые темы неповторимой жизни…
…Его звук в клавире или в партитуре никогда не бывает пустым, нейтральным. Он так же выделяется из среды других звуков, как звук колокола среди уличного шума…»
Не потому ли музыку Рахманинова мы безошибочно узнаем с первых же ее тактов?
Кто из нас не входил под сень рахманиновских «цветущих садов»? Кто не черпал в звуках его музыки сурового мужества, кто не склонялся перед его подвигом в труде!
Этот труд выше сил человеческих ни в юности, ни на закате дней не был ни беспредметным, ни эгоистичным. Рахманинов жил и трудился для счастья людей.
Может быть, еще в юности он понял, что «в этой чудесной погоне за счастьем и заключается само счастье»? Не в обладании, а в стремлении, не в достижении, а в творчестве, в бесстрашных поисках красоты и правды. Наверно, он знал, что эта волшебная «синяя птица» — непостижимая и недосягаемая; если неосторожно схватить ее руками, она очень часто вдруг становится черной.
Он не раз ошибался. Но за свои промахи и заблуждения всегда платил сам жестокой и горькой ценой.
Неделю спустя после смерти композитора почта с опозданием принесла вести из Москвы о планах празднования и концертах из произведений Рахманинова, приуроченных ко дню его семидесятилетия 1 апреля 1943 года. Немного раньше была получена каблограмма, подписанная одиннадцатью наиболее выдающимися советскими музыкантами.
«Дорогой Сергей Васильевич!
В день Вашего семидесятилетия Союз советских композиторов шлет Вам горячие поздравления и сердечные пожелания радости, сил, здоровья на долгие годы.
Мы приветствуем Вас как композитора, которым гордится русская музыкальная культура, величайшего пианиста
В тридцати милях от Нью-Йорка есть крохотный городок с суровым тевтонским названием — Валгала.
В апреле 1943 года на тенистом русском кладбище за околицей появился белый осьмиконечный крест, рядом — две мраморные скамьи. Вокруг темные лавровые кусты.
При жизни он думал совсем о другом. Он хотел быть погребенным после войны в ограде Ново-Девичьего монастыря, где покоится прах людей, которых он чтил и любил, начиная с Чехова и кончая консерваторским товарищем Скрябиным.
Деревья, кроме хвойных, стояли еще голыми. Но на ветвях старой яблони поодаль уже розовели бутоны, готовые распуститься. Через несколько дней дерево оделось цветами.
Яблоня еще жила и цвела пятнадцать лет спустя, когда в ограду кладбища вошел непомерно тонкий и высокий рыжеволосый юноша. Еще месяц тому назад имя немного нескладного на вид, длинноногого юноши из Техаса почти никому не было известно. Всего несколько дней как он по праву завоевал первую премию на конкурсе пианистов имени Чайковского в Москве.
Своей непостижимой искренностью, детской доверчивой улыбкой и магическим проникновением в самую душу русской музыки он сразу нашел дорогу к сердцам москвичей. И прежде всего ее проложил для него Третий фортепьянный концерт Рахманинова.
Юного гостя Москвы с первого дня поняли, горячо полюбили и признали своим. Кто-то заметил, что суровый трагический пианизм позднего Рахманинова у Вана Клиберна, не утратив своей глубины, обрел светлое, радостное, юношеское звучание.
В дни конкурса старый друг и современник покойного композитора А. Б. Гольденвейзер говорил:
«Закрыв глаза, я вновь слышу молодого Рахманинова и вновь переживаю волнующие впечатления давно минувших дней».
Присев на корточки возле могилы, юный музыкант длинными подвижными пальцами высаживал в грунт цветущее деревце белой сирени, накануне привезенное им на самолете из Москвы.
У подножья памятника в длинногорлом кувшинчике стояло несколько совсем свежих темно-пурпуровых роз. Капельки влаги сверкали в тяжелых, качаемых ветром венчиках цветов.
Музыкант указал на них глазами своему спутнику и другу — московскому дирижеру.
Прежде чем уйти, он положил у надгробья последний дар — горсть земли, взятую на могиле Чайковского в ограде Александро-Невской лавры.
«Умер только тот, кто забыт».
Мне кажется, что пристальное и любовное вглядывание в жизненный путь Сергея Рахманинова и сокровища музыки, которые он нам оставил, только еще начинается. Сколько радостей и неожиданных открытий ждет нас на этом пути!
Давно ли, в дни ленинградской блокады, обрела свое второе рождение Первая симфония Рахманинова, столь жестоко и несправедливо оклеветанная в конце минувшего века!