Рахиль
Шрифт:
Поэтому больница доктора Головачева после квартиры Соломона Аркадьевича была для меня конечной станцией. "Поезд дальше не пойдет. Просьба освободить вагоны". И когда я напросился на ночные дежурства, шансов на возвращение к Любе у меня уже практически не оставалось. Вторую главу можно было смело начинать переписывать в закусочных и на автобусных остановках.
С этими ночными дежурствами, кстати, выбор у меня тоже был небольшой. Точнее сказать, его вообще не было. То есть либо ночевать на улице, либо в больнице. Где все-таки стоит в ординаторской
Конечно, он был не виноват. Я очутился бы на этом диване и без него. Но он тем не менее приходил и продолжал настаивать на своей непричастности. Я даже начал подумывать - не запереть ли его палату на ключ, но потом от этой приятной мысли пришлось отказаться. Головачев утром бы удивился тому, что Гошу лишили привычной для него свободы. Плюс наверняка бы задумался - какие такие вдруг отношения между нами возникли, что мне даже пришлось его запирать? В больнице доктора Головачева любые отношения между персоналом и пациентами были запрещены.
Но между Гошей-Жориком и мной они существовали.
* * *
Это началось в тот момент, когда мне стало понятно, что анализом и наблюдениями в больнице занимаюсь не только я. Подглядывая за подопечными Головачева, я иногда чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Разумеется, он мог принадлежать кому-нибудь из персонала, поскольку мое поведение с самого начала привлекало их живое внимание и, возможно, даже служило темой их профессиональных бесед. Но что-то в самой природе того щекотливого зуда, который время от времени возникал у меня между лопаток или на затылке, говорило мне, что вызвавший его взгляд слишком интенсивен для того, чтобы принадлежать врачу. Тем более, санитару.
И я вертел головой. Затихал, а потом резко разворачивался всем корпусом. Вращался вокруг оси, как планета Земля. Не помогало. Я никак не мог избавиться от ощущения чужого взгляда, но его реактивный владелец в поле моего зрения так ни разу и не попал. Когда я стал подозревать себя в паранойе и был уже готов рассказать об этом врачу, он, наконец, объявился сам.
"Это не так делается, - сказал Гоша-Жорик, входя в кабинет к Головачеву и отнимая у меня ножницы из рук.
– Болоньевый плащ этими не порежешь. Они же для маникюра. Тебе надо большие. Или вообще бритву принеси".
"Я не могу большие, - сказал я.
– Заметят и отберут. В халат только такие входят".
"Под мышкой, кекс. Под теплой мякенькой мышкой", - сказал он и подмигнул мне блестящим глазом.
Так у меня появился союзник.
На следующий день я принес бритву, и Гоша-Жорик показал мне в туалете, как надо резать плащи. Он разрезал мой халат на длинные тонкие полосы от самого воротника, а потом еще связал их между собой.
"Нравится?
– сказал он.
– Новая
"А в чем я теперь буду ходить?"
"Скажи сестре-хозяйке, что соседи на кухне сперли. Пока сушился. Она тебе новый даст".
"Я не в коммуналке живу".
"В отдельной, что ли?"
"Ну да".
"Значит, буржуй. А я думал - ты кекс. Ладно, зови в гости".
После того, как плащ Головачева был благополучно разрезан и все мои фрейдистские мучения оказались, наконец, позади, бритву Гоша-Жорик оставил себе. Непонятно, где он сумел ее спрятать, но санитары ее не нашли. Хотя обыск по всей больнице был устроен отменный.
"Хорошо пошмонали, - говорил мне Гоша после того, как переполох улегся.
– А ты знаешь, между прочим, что значит слово "шмон"?
"Нет", - отвечал я.
"Надо же. А по виду вроде еврей".
"При чем здесь это?"
"Шмон" по-еврейски значит "восемь часов".
"Ну и что? Мне все равно непонятно".
"В восемь часов раньше в тюрьмах был обыск. Обязательно каждый день".
"А там что, сидели одни евреи?"
"Выходит, что так. Я тебе потом про эти дела много чего расскажу. Поможешь свинтить отсюда? Только не сейчас. Мне еще здесь покантоваться надо".
А через несколько дней, стремясь, очевидно, завоевать мое окончательное расположение, он рассказал мне, что произошло в больнице с Любой. И я был потрясен, и раздавлен, и даже сначала просто не хотел верить ему. Но он настаивал и говорил, что "у баб так бывает", и если в первый раз, и так поздно, то они, действительно, иногда сходят с ума. Хоть ненадолго.
"Клинит у них, понимаешь?
– говорил он, хватая меня за плечо.
– А у тебя самого бы, думаешь, не заклинило? Ходишь, ходишь до тридцати с лишним лет, а потом вдруг - бац!
– и вот это. А ты ведь еще моложе ее лет на пятнадцать".
"На десять", - потерянно говорил я.
"Без разницы. Для нее это как целая жизнь. И тут она от тебя еще это. А в дурдоме таблетки. Сам понимаешь. В общем, нельзя".
И когда я, наконец, поверил и отправился, как освободительная армия, прямо из больницы домой, полный всепрощения, нежности и поддержки, стоило мне только открыть дверь и заикнуться сначала тремя словами "я все понимаю", а потом еще словом "аборт", как вся моя жизнь на этом остановилась. Свернулась и прекратила существование.
Перепуганный Соломон Аркадьевич успел вытолкнуть меня за дверь и под страшные Любины крики попросил пока дома не появляться.
"Вы понимаете, молодой человек? Ее состояние не стабильно. Врачи делают все, чтобы она перестала думать об этих вещах. А вы тут приходите и чуть не в рупор кричите!"
"Но я же не знал".
"Это не важно. Вам есть где переночевать? Она не должна вас видеть".
Вот так я оказался на том диване, который стоял в ординаторской. Головачеву это было даже удобней. Во всяком случае, споры из-за графика ночных дежурств в коллективе больше не возникали.