Рахиль
Шрифт:
Во всем этом эротическом-неэротическом царила сплошная неразбериха. То есть любое мероприятие, казалось бы, начиналось вполне приятным чувственным образом - мой интерес к учебнику анатомии, любовь моего сына к цветастым юбкам Дины и, очевидно, к ее поцелуям, - однако к моменту развязки, к тому времени, когда я наконец расписывался в библиотечном формуляре и отходил с потертым учебником поскорее к окну, или когда внутри Дины уже вовсю толкалась и вертелась новая жизнь, весь этот чувственный элемент без следа исчезал, как будто появлялся в самом начале лишь для того, чтобы заманить,
Я отчетливо понял, что система работает именно таким образом и что во всем этом кроется огромный подвох. Однако было ясно еще и другое - понимание природы обмана вовсе не значит, что ты не захочешь обмануться еще раз.
Будучи в здравом уме и в твердом сознании.
– Это у кого твердое сознание?
– сказала Люба, снимая со шкафа чемодан, принадлежавший еще, очевидно, Соломону Аркадьевичу.
– У тебя, что ли? Держи крепче, а то упаду. Будем валяться здесь с переломанными костями, как два старикашки.
– Мы и есть старикашки, - сказал я, держась за стул, на котором она стояла.
– Ха! Ты, может быть, и старикашка.
– Она сдула с чемодана пыль.
– А я нет. Я уезжаю в Америку.
– Осторожней, все летит на меня.
– Ха!
– еще раз сказала Люба и опустилась со стула на пол.
– Смотри, какой чемодан. Просто красавец! Что ты говорил там насчет сознания?
– Ничего.
– Я постарался стряхнуть с себя чемоданную пыль, но в итоге только ее размазал.
– Иди в ванную комнату. Сейчас я тебя отмою. Ты никогда ничего не умел делать сам. И еще гордишься при этом своим якобы твердым сознанием.
– Я ничем не горжусь.
– Вот и правильно. Из всех евреев с нетвердым сознанием твое сознание самое ужасное. У тебя оно мягче мягкого места.
– Спасибо, но вообще-то я не еврей.
– Только не надо тут мне обижаться. Говорю тебе - иди в ванную комнату.
Оттирая влажной щеткой пыль с моих плеч, она продолжала отчитывать меня, как будто я на самом деле был в чем-то перед ней виноват.
– Люди с твердым сознанием не идут по своей воле работать в дурдом. Не идут, Койфман. Они находят себе другое занятие.
– Боже мой, Люба, это было тридцать лет назад. И потом - а как же тогда доктор Головачев? Он там тоже, между прочим, работал по своей воле.
– Кто?
– Она даже не остановилась, продолжая решительными движениями чистить мой пуловер.
– Доктор Головачев. Он лечил тебя, а потом ходил к нам домой, чтобы... чтобы...
– Я вдруг стал запинаться.
– Ты знаешь, мне кажется, я не знаю, зачем он к нам приходил...
– Вот видишь, - сказала Люба.
– Подними руки... Ты даже сам не знаешь, кто такой этот доктор, и хочешь, чтобы я помнила его фамилию. У меня, что, по-твоему, должна быть резиновая память? Повернись... Не стой, как Лотова жена... Увидел привидение своей бабушки?
Но я видел отнюдь не бабушку. Если бы это была она, я бы скорее всего просто обрадовался. Увидеть ее наяву, а не в фотоальбоме, да еще через
Нет, тут было совсем другое.
Я видел, что Люба не лжет. Она, действительно, не помнила доктора Головачева. Не помнила о нем ничего. Этот человек выпал из ее жизни, из ее сердца, из ее головы с такой стопроцентной надежностью, как будто его там вообще никогда не было, как будто это не он поселился там когда-то в своем дурацком желтом плаще и как будто воспоминание о нем представляло для Любы теперь не больше важности, чем пыль с чемодана ее отца, которую она сначала на меня преспокойно сдула, а теперь с ничуть не меньшим спокойствием отряхивала с моих плеч.
– Ты можешь хоть чуть-чуть повернуться? Или это я должна вертеться вокруг тебя?
Разумеется, я мог повернуться. Я мог сдвинуться влево, и я мог сдвинуться вправо. Я вообще мог начать вращаться, как юла, или как бесноватый шаман, или даже как сверло буровой установки, но в этот момент до меня вдруг ясно дошло, что, быть может, именно эта склонность к повороту, к излишней и, как выясняется, не очень оправданной вертлявости оказалась в моем случае роковой. Как и в случае с женой Лота. Похоже, мы с ней оба немного застряли в прошлом.
Слишком подвижные шейные позвонки. Что-то о них было в том замечательном учебнике 1954 года. Который, кстати, тоже давным-давно пора забыть.
Шею держать прямо и смотреть только вперед. Для этой цели профессор Илизаров из города Кургана изобрел специальные аппараты. Голова фиксируется в строго фронтальном режиме путем просверливания в ней дырочек, сквозь которые пропускаются сверкающие стальные спицы. Думать эти металлические прутики голове не мешают. Во всяком случае, так утверждают врачи. Попавший в это положение выглядит нелепо, но зато смотрит всегда вперед. Профессор Илизаров решительно сократил ему угол обзора. Все, что оказывается вне поля зрения, - неважно. Широкое стальное кольцо вокруг головы напоминает нимб. К "нимбу" прикручены гаечки. Христианская аллюзия не очевидна, но при достаточно свободном восприятии все-таки можно увидеть в этом сооружении цитату, скажем, на Фра Беато Анджелико или на Джотто. На их фресках нимбы тоже выглядят несколько механически. Светлый наивный лиризм раннего Ренессанса.
N.B. Интересно, бывает ли в голове сквозняк после того, как спицы из нее вынимают, а дырочки еще не совсем заросли?
Потому что никакого прошлого не существует. Фолкнер абсолютно прав. Но только не в том смысле, что твое прошлое всегда с тобой, а в том, что, выйдя из своего прошлого, не надо без конца оборачиваться. Просто погаси свет и выйди из комнаты. Освободи помещение. И не превращайся в соляной столп. Не оборачивайся. "Exegi monumentum" не актуально. Кому нужны белые памятники, если они не из мрамора? И, главное, ради чего? Какой-то Содом, какая-то Гоморра, какой-то Головачев.