Рахиль
Шрифт:
– А что, ее могут посадить в тюрьму? У нее же будет маленький ребенок.
– А за это вы не беспокойтесь!
– махнул он рукой.
– Такие колонии тоже бывают. Но до суда может и не дойти. Зависит от администрации магазина. Если заберут заявление - делу конец. А так - все должно идти своим ходом. Подождем. Может, и заберут. Что там она у них украла-то? Чепуха! Ну так что? Поможете?
Я представил себе Дину с ребенком за колючей проволокой и закрыл глаза.
– Я постараюсь.
– Ну вот и ладненько!
– обрадовался капитан.
– Звоните... Да! И вот еще что!
Он рывком выдвинул ящик стола и вынул оттуда книгу.
– Вот, подпишите.
На
– Но это же книга Лимонова.
– Ну да, - улыбаясь, сказал он.
– Я же вам говорил, что его уважаю. Смело очень про педерастов. Жизненно.
– Но я не могу подписать этой книги. Я ее не писал.
– Но вы же профессор литературы.
– Ну и что?
– Как это - что? Кому еще подписывать, как не вам? Лимонова я ведь не знаю.
Я понял, что сопротивление бесполезно.
– Ну хорошо, давайте... Только я не знаю, что мне вам написать.
– Напишите что-нибудь философское.
Я подумал и написал: "Капитану Иванову - от большевика Лимонова и жида Койфмана. На добрую память".
* * *
На улице из-за выпавшего вечером снега было совсем светло. Не скажешь "как днем". Но и "как ночью" не скажешь тоже. Третье время суток. Зимнее. И все светилось. Даже лежавший на боку троллейбус не выглядел таким обугленным, как обычно. Путчи надо проводить зимой. Останки сгоревшего транспорта под снегом совсем не уродуют пейзаж. Скорее придают ему новый объем и интригу. Как большие пушистые елочные игрушки. А осенью раздражали.
– Вы как себя чувствуете?
– сказала Дина, вглядываясь мне в лицо.
– Вам с сердцем не плохо? Что-то вы побелели.
– Тут все побелело, - сказал я.
– Смотри, сколько снега.
– А можно тогда мы Володьку с вами здесь подождем? Я ему тоже позвонила. А то он придет, а нас нет. Разминемся.
Впрочем, мне действительно было плохо. Поэтому то ли от боли в груди, то ли оттого, что я смотрел на тень капитана, падавшую из окна, я начал думать о смерти. Подрагивая на снегу у моих ног, бесплотный милиционер держал в руках бесплотную книгу. Я смотрел на него и думал, что, расписавшись там, на второй странице обложки, я установил наконец прямую связь с миром теней. Аид располагался от меня теперь на расстоянии полуметра. Глядя на то, как капитан в своем призрачном царстве перелистывает страницы, я вдруг понял, что в смерти ничего страшного нет. И, может быть, даже наоборот. Я понял, что там должна быть очень хорошая литература. Ведь Пушкин вряд ли перестал там писать. И у Достоевского вышло, наверное, еще томов двадцать. И все это, наконец-то, можно будет прочесть. И послушать что нового спел Элвис. Плюс оттянуться с Венечкой. Похмелья там точно не должно быть. Не те эмпиреи.
– Вам, правда, не плохо?
– произнесла Дина откуда-то очень издалека. Вид ваш мне что-то не нравится.
"Он многим не нравится, - подумал я.
– Но это ничего. Ничего страшного".
Мною внезапно овладела веселость. Я вдруг подумал: а с каким, собственно, видом приходят туда? То есть с каким уходят, очевидно, понятно. Примерно как у меня. А с каким приходят? Не может быть, чтобы при тамошней благодати мы добирались туда такие помятые, кашляющие и свистящие. В старых плащах. Что-то должно произойти в дороге. Должно в нас содержатся это второе дно. Как в хитрых шпионских чемоданах. Второе чудо. Которое там обнажится. И засверкает. И нам опять двадцать два. И мы больше не вялые гусеницы с таблетками, чужими зачетками и горькими надоевшими папиросами, а такие большие, красивые, бодрые бабочки. Как мадам Баттерфляй,
– Смотрите! Вон, кажется, Володька идет, - сказала Дина, и я оторвал взгляд от тени милиционера.
* * *
За этот год мой сын здорово изменился. Впрочем, мы все здорово изменились за этот год. Не обязательно даже было бросать семью, с которой прожил почти двадцать лет, и потом самому оказаться брошенным одним молодым, но неясным существом, сумевшим под занавес разбить тебе сердце. Достаточно было просто прожить этот год именно в этой стране. Вполне достаточно для необратимых потерь. В смысле отношения к жизни, а не в смысле денег.
Хотя и в смысле денег, наверное, тоже.
Так я встретился со своим сыном, которого не видел уже целый год.
– Ну что, как у тебя дела?
– сказал я, продолжая держать на весу руку, чувствуя, как она замерзает без перчатки и как он упорно отводит от нее взгляд.
– Как там?
– сказал он, глядя туда, где лежал троллейбус.
– Все нормально, - заговорила Дина.
– Заявление они заберут.
Не знаю, почему она была в этом уверена. Что касается меня, то я не был. Быть может, это ее возраст нашептывал ей, что плохие вещи происходят только с другими людьми. Но суть всякого акустического обмана состоит не в искажении звука, а в устройстве ушной раковины. И головы, которая прилагается к ней, и сердца, бьющегося чуть ниже. Потому что многое можно услышать от самой себя в четыре часа ночи на крыльце отделения милиции, когда и голова, и сердце, и под ним другое сердце, и порозовевшая от холода ушная раковина вступают в заговор, чтобы воспринять всякий внутренний шепот с надеждой.
– Правда?
– Володька наконец повернулся ко мне.
– Они, правда, его заберут?
– Конечно, заберут, - сказал я, надевая на окоченевшую руку перчатку. Куда они денутся?
Денег на такси ни у кого из нас не было, а все, что Дина украла в универсаме, осталось в милиции в качестве вещественных доказательств. Подтверждающих, впрочем, только одно.
Мораль не является экономической категорией.
Однако Бог создал нас моральными существами. Следовательно, мы либо должны оставаться моральными, либо Бог над нами посмеялся. Конец силлогизма.
Хотя еще неизвестно - согласился бы таксист везти нас за баночный паштет или нет. Наверное бы, не согласился.
Я шагал чуть позади Володьки и Дины, размышляя - стану ли я сам читать лекции за еду. Получалось, что еще два-три месяца без зарплаты - и, видимо, стану.
Поэтому злиться на Дину я совсем не мог. По крайней мере она предпринимала какие-то действия. Демонстрировала отчетливое желание жить. У меня лично интерес к продолжению всего этого мероприятия становился все менее очевидным.
Так бывает во время сумерек. Когда день уже на исходе и ты вдруг понимаешь, что ну и ладно. Пусть будет темно. Какая, собственно, разница? И, в общем, не предъявляешь претензий.
Потому что в конце концов понимаешь, что все это произойдет, как обыкновенный отъезд из родного города. Такого, где ты провел детство и где в узких переулках между домами еще видны отпечатки шин твоего велосипеда. Ты сел с кем-то в поезд, в самолет, ты в пути. А в городе все по-прежнему. Люди, голуби, машины, деревья. Самое сложное, пожалуй, друзья. Поскольку ты с ними делился. Выпивкой, едой, деньгами, деревьями, улицами, голубями, людьми. Но они остаются. Все будет так же, как при тебе. А ты уже совершенно в другом месте. И тебе от этого не грустно.