Радуга
Шрифт:
Напуганная этим намеком, она только молча смотрела на него.
Его голос стал жестче.
— Что вы там делали? — Где?
— Ну, Мередит, такая потеря памяти уж слишком удобна для вас, — его рука в перчатке тронула ее подбородок, принуждая смотреть прямо ему в глаза. — Не играйте со мной в ваши игры.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Думаю, что понимаете. Но давайте начнем сначала. Зачем вы прятались за деревьями поздней ночью?
Мередит пыталась отвести глаза, но они были словно прикованы к Квинну так же крепко, как были связаны ее руки и ноги. Голос его был спокойным, вопросы — мягкими,
— Мне… мне не спалось, и я вышла на прогулку и… и заблудилась. Я увидела свет и решила спросить, как мне выйти.
Он саркастически усмехнулся. Смех и злость смешивались в его взгляде.
— Могли бы придумать что-нибудь получше, Мередит. Она действительно могла бы придумать и получше, но сейчас ничего не приходило ей в голову. Она чувствовала себя усталой и разбитой, голова у нее болела. Мысли были перепутаны, как игрушки в детской коробке. Вместо объяснений она решила нанести ему удар.
— Какое право вы имеете — негодяй, игрок, похититель женщин — устраивать мне допрос? Я требую, чтобы вы меня отпустили. — Она попыталась принять более достойную позу — сесть, но проклятая юбка опять поползла вверх и она заметила, что он смотрит на ее лодыжки. Он развратно улыбался.
— Ну, что же вы не зовете на помощь? — издевался Девро. Его это очень озадачивало.
— А вдруг вы меня ударите? — спросила она.
Квинн не знал, что ответить. Неважно, кем он ее считал, но, все равно, он еще чувствовал себя виноватым за то, что ударил ее. Пурпурный кровоподтек на ее лице, казалось, стал еще больше, чем был вначале, и он вздрогнул. Он не мог заметить мрачного удовлетворения в ее глазах, когда она увидела его движение.
Она была непревзойденной актрисой. Он подвинулся ближе и заметил, что она инстинктивно отодвинулась.
— Черт, — сказал он, — но вы все равно скажете мне то, что я хочу знать, или…
— Или что? — на этот раз издевка звучала в ее голосе. Теперь она была уверена, что он ее больше пальцем не тронет. Это можно было прочесть на ее лице.
Квинн заметил, что ее страх несколько поулегся, и выругал себя за то, что выдал свои угрызения совести. Но был еще один способ, помимо жестокости, которым можно было выпытать из нее все, что нужно… доставив ей удовольствие.
И он вновь ощутил ее тело, вспомнил страсть в их поцелуях, вспомнил, как отчаянно она убегала. На этот раз ей не убежать.
Зная, что она следит за каждым его движением, он встал подошел к бюро, вынул из ящика нож и вернулся к ней. Он склонился над ней, и стальное лезвие сверкнуло в свете лампы. Она не отрываясь смотрела на лезвие и даже не моргала и он еще раз про себя поаплодировал ей.
Квинн медленно разрезал застежки на ее плаще и отодвинул его в сторону. Затем демонстративно отложил нож и снял перчатки. Неважно, что она увидит его руки, поймет, что они не могут принадлежать джентльмену. Левой рукой он провел по корсажу ее скромного платья. Даже сквозь ткань почувствовала она жар его прикосновения. Он проникал сквозь материал, сквозь кожу, пока не проник в самую глубину ее тела, дразнящий, терзающий, возбуждающий.
— Нет, — прошептала она.
— О да, любовь моя, — он почти мурлыкал. Как кот. Кот из джунглей. Очень опасный и чувственный зверь. — Я хочу этого с того момента, как мы вновь встретились на моем пароходе.
Она безуспешно
— Ублюдок, — выкрикнула она в агонии.
— Что за выражение для леди, — сказал Квинн мягко, пытаясь успокоить собственное возбуждение, утаить собственное мучительное желание. Его руки продолжали двигаться с успокаивающей нежностью, с такой искусностью, с какой он добивался любой женщины, которую желал. Он часто пользовался руками, чтобы доставить женщинам удовольствие, чтобы изображать страсть, потому что никому не мог отдать своего сердца, никому после леди Морганы.
Она вздрогнула и закусила губы. Он увидел, как на одной губке выступила капелька крови.
— Ну, пожалуйста…
— Зачем вы были на Кэнэл-стрит?
— Идите к черту.
Он склонился над ней и слизнул капельку крови из уголка ее рта, затем стал покусывать ее губы с такой нежностью, какую она не могла бы не оценить, если бы не думала, что он делает это с гнусной целью.
Она укусила его.
Он выругался, ощущая вкус своей и ее крови. На ее лице промелькнуло очень легкое выражение вины и сожаления. Она напряженно изучала его. Как он мог считать ее простушкой?
Смотря в ее шоколадно-карие глаза, загадочные, как река Миссисипи, он понял, что сам изнемогает от страстного желания. Желания изучать ее тело, разбудить ту страсть, которая столь явно просвечивала сквозь искусственную холодность, ему до боли хотелось сорвать ее, чтобы увидеть настоящую Мередит Ситон.
Но он понял, что сейчас больше ничего не добьется. Его собственные эмоции, с которыми он столько лет боролся, загоняя их вглубь, сейчас были слишком близки к поверхности. Ему требовалось время, чтобы взять себя в руки, охладить желание.
Квинн медленно поднялся и оторвал еще две полосы от перекрученной простыни. Одной он привязал ее связанные ноги к спинке кровати, а другую, обернув вокруг запястий, притянул к кроватному столбику. Теперь она едва могла шевелиться.
Неохотно он отодрал еще кусок и завязал ей рот, не обращая внимания на мольбу в ее глазах.
— Я ненадолго уйду, — сказал он, — а когда вернусь, задам вам кое-какие вопросы. И я получу на них ответы, неважно, каким способом. У вас есть около часа, чтобы рассмотреть возможные варианты. Или отсутствие их.
Она опять опустила свои невероятные реснички, и Квинн подумал, еще раз, какой беззащитной она выглядит.
“Беззащитная, как гремучая змея”, — сказал он себе.
И все же, выходя из каюты, он любил себя намного меньше, чем когда встал, двадцать часов назад.
Он очень надеялся, что Кэму повезет больше, чем ему.