Чтение онлайн

Адапа отшатнулся, пораженный. Сходство незнакомки с его покойной матерью было очевидно. В нем как будто что-то остановилось, замерло, и весь мир замедлился, — он рассматривал ее.

Это была девушка лет пятнадцати, уже вступившая в брачный возраст, невысокая, тоненькая, с маленькой, еще не оформившейся грудью. Она смотрела на Адапу без улыбки; юноше показалось, что прошло много времени, тогда как на самом деле минуло всего несколько мгновений.

Девушка поставила на порог кувшин, мелькнула в лучах ее накидка, тоненькая рука; едва слышно

зазвенели подвески. Она исчезла.

Адапа повернулся и на деревянных ногах пошел в комнату, боясь споткнуться, упасть, разлить лекарство учителя, боясь обернуться.

С рассвета у Варад-Сина было дурное настроение. Вот уже несколько дней его донимал больной зуб. Десны распухли и кровоточили, изо рта шел отвратительный запах, так что противно было есть. В довершение разболелась печень. Лекари не слишком помогли жрецу. В порыве бешенства Варад-Син расколотил все их глиняные горшочки с кошмарными смесями.

Несчастному Варад-Сину оставалось только уповать на милость Мардука и возносить молитвы богу мудрости Набу и Гуле, богине-врачевательнице.

Он вышел на террасу с северной стороны своих покоев, откуда открывался вид на ступенчатый садик, деревья которого давали тень и прохладу.

Стук сандалий громко раздавался на пустой, террасе. Широкое полотняное платье жреца касалось известняковых плит, а легкий полупрозрачный плащ, вышитый золотой нитью, при каждом шаге раздувался от колебания воздуха, словно парус.

Жрец опустился на деревянный стул. Пальцы его, унизанные кольцами, стиснули подлокотники. На отечном лице Варад-Сина запечатлелось страдание. Слегка опустив тяжелые веки; он посмотрел в сад. Сегодня зелень показалась Варад-Сину слишком яркой, а запах цветов чересчур насыщенным.

Сколько он так просидел, прислушиваясь к боли, жрец не знал. Он желал лишь одного — облегчения, избавления от этих изнуряющих душу мук. Временами ему казалось, что сидит он не на террасе, а на уступе скалы, откуда так хотелось ринуться вниз.

За спиной раздалось сдержанное покашливание, и молодой голос произнес:

— Господин мой…

— Знаю, — отозвался Варад-Син, с трудом разлепив губы. — Знаю, что ты здесь. Ты научился ходить бесшумно, как леопард, но я чувствую твой запах, этот аромат юной кожи, что сравнима лишь с лотосом.

— Господин мой, — продолжил человек после некоторой паузы. — Близятся празднества начала года, а служители Мардука еще не слышали твоих распоряжений, мудрейший.

— Что ты говоришь мне, Энлиль! Ты думаешь, я забыл о приближении нисанну, о божественной чете! Проклятие! Энлиль, что за вздорные мысли вкладывают в твою голову? Опомнись!

— Прости, господин! Но, служители волнуются.

— Пусть поволнуются, это пойдет им на пользу.

Варад-Син застонал, закрыв лицо ладонью. Молодой человек прошел вперед, расстелил на плитах тонкую циновку и уселся напротив верховного жреца, скрестив

ноги.

— О, боги, за что так караете? — простонал Варад-Син. — Неужели же я самый большой грешник из всех грешников? Видишь, Энлиль, вот он, червяк, которому не нашлось пищи под солнцем, и теперь он сосет кровь из моих зубов! О, боги, дайте облегчение.

Энлиль молчал. Из сада доносилось щебетание птиц. Где-то неподалеку завыла собака, по-видимому, за воротами храма. Варад-Син открыл глаза. Он всегда с удовольствием смотрел на этого молодого писца. В нем жило что-то порочное, смертельная лихорадка, дыхание которой Варад-Син чувствовал.

Энлиль пользовался черной краской для подведения бровей и ресниц, как женщина, рисовал на теле изящные узоры, и — как женщина — носил на маленьком кольце туалетные вещицы. В нем была девичья мягкость, застенчивость невесты. Случалось, он становился как камень, жестокосердие его поражало, и тогда Варад-Сйн уже не называл его именем Владыки земли. Имя Эрры, бога войны и чумы, подходило тогда юноше больше всего.

— Ты принес с собой таблички и палочки для письма? — слабым голосом спросил жрец. — Хорошо. Тебе придется потрудиться. Пиши так, Энлиль. — Он перевел дух, погладил щеку. — Аби-эшу и судьям Борсиппы, и жрецам Набу скажи: так говорит Варад-Син, верховный жрец храма Эсагилы…

Он замолчал, прикрыв глаза. За спиной Энлиля ветер шевелил листву, нес на террасу горячий воздух. Шли минуты, а жрец все молчал. Тогда юноша отложил табличку, поднялся с циновки и, подойдя сзади к жрецу, положил руки ему на плечи. Варад-Син вздрогнул.

— Нет, Энлиль, — сказал он. — Не теперь. Уходи.

Поклонившись, юноша бесшумно удалился. Тогда верховный жрец поднялся и, постанывая, направился к бассейну для омовений. Он опустил в теплую изумрудно-зеленую воду пальцы, смочил бороду и нос, провел по щекам. Все тело горело. Становилось невыносимо душно, — близился полдень.

— Эй, кто там, — крикнул он. — Подайте воды! Варад-Син чувствовал, что у него начался жар.

Навязчивые образы преследовали его. Виделись воды Евфрата с отраженным Вавилоном в волнах, перламутровые раковины моллюсков на берегу, хруст гальки под босыми стопами рабов. Далее — сеть каналов, по которым все шли и шли, повторяясь, корабли из дерева с высокими штевнями, искусными изваяниями кабанов и морских змеев, мачтами с марсом посередине.

Ветра почти нет, полотняные паруса провисают, и корабельщики отталкиваются шестами. На зеленых полях белеют фигурки мушкенумов — царских слуг, усердно возделывающих царскую землю, как будто она и впрямь принадлежит им. Женщины разгибают спины и, заслонив глаза от солнца ладонью, смотрят вслед удаляющимся кораблям. Каналы, каналы, сходящиеся в одну точку; серебряный Евфрат; бешеный, яркий день: синий плащ Ану-ма — владыки небес — над миром.

Подошел старый слуга с запотевшим кувшином. Варад-Син обернулся к нему с гримасой страдания. Слуга опустил голову.