Путь в рай
Шрифт:
Может быть, на привале ночью удастся всё выяснить? Эх, ему бы тёмный уголок и немножко времени.
Сначала он хорошенько ощупает её, изучит, потом, конечно, попользуется, но очень аккуратно, спускать семя внутрь не будет, это он точно решил. И конечно, не будет в неё мочиться, потому что лекарь Латип сказал, что моча разъедает внутренности и делать этого не стоит. Так же как не стоит совокупляться с животными — это не угодно Единому, и он может наслать дурную болезнь, от которой умрёт не только сам ослушник, но и все его родные. Хорошо, что у Амада нет никаких родственников! В общем, пользоваться овцами и осликами нельзя, даже
Так что пусть женщина не беспокоится — ничего плохого ей Амад не сделает, а наоборот — всё будет культурно и быстренько, никто и не заметит.
Глава 7. Ночь
День тянулся долгий, какой-то серый, скучный. Давно кончились возделанные поля, снова по обеим сторонам дороги пошли барханы, но уже мелкие, негрозные, как будто укрощённые. Иногда из-за них появлялись всадники на вертлявых лошадках, но, приглядевшись и поняв, с кем встретились, быстро исчезали.
Караван шёл споро, пешим иногда приходилось ускорять шаг. Хадад и Казим, меняясь, по очереди отдыхали в повозке. Амад сперва ревниво поглядывал на них, но, убедившись, что те не смотрят в запретную сторону, пускал Ветерка вскачь.
Какое-то время ему было интересно разглядывать соседей, их повозки, верблюдов, но скоро надоело, и он просто ехал со своими в ожидании привала. Иногда пробовал затянуть песню, про барханы, например, но что-то не пелось.
К старинным развалинам вышли уже под вечер. От каменных стен некогда богатого дома остались руины, иззубренные проломами, да несколько колонн странного вида — таких уже давно не строили. Рядом в овраге обнаружилась цепочка лужиц — всё, что осталось от пересохшей речки. Но у самого дома были вырыты колодцы и росло несколько абрикосов. Несмотря на зловещий вид, развалины служили постоянным местом отдыха путников. Здесь напоили коней и верблюдов, разожгли на каменных плитах костры и принялись готовить ужин под открытым небом. Солнце село, медленно затихал лагерь, готовясь с утра пораньше двинуться в путь.
Момент показался Амаду подходящим. Он потянул тёмную чарши пленницы к себе и поймал взгляд Казима, но тот сразу же отвёл глаза, вроде ничего не заметил. Хадад спал как всегда крепко, и, не замеченный больше никем, Амад перебрался через низкий проём и увлёк за собой пленницу в заранее намеченное место. В углу между сохранившимися стенами росло несколько высоких кустов, там было особенно темно и тихо.
Он тянул женщину за собой, полный твёрдой решимости урвать от момента всё, что только можно. Конечно, Амад не был завзятым юбочником, но от опытных бадри — любителей женских сырых пампушек — знал, что пальцем туда лазить нельзя. Девственная плева так тонка, что её можно повредить, неосторожно ткнув. И тогда прощай двойной куш! Нет, сделать всё нужно очень осторожно: пристроившись у ней между ног, засунуть внутрь язык, и если где-то в глубине он упрётся в упругую преграду, значит, тебе повезло. Если же нет, то тоже хорошо: можно постараться доставить женщине небывалое удовольствие, и тогда в рот тебе упадёт маточный камень. Это большая ценность! Камень принесёт тебе богатство, удачу и неистощимую силу в любви. Последнее, впрочем, Амаду особенно и не было нужно, своих сил девать некуда, но гарантированное богатство и фарт никому не помешают.
Этим камнем женщина
Он прижал её к стене, опустился на корточки и приподнял край тонкой белой рубахи. Сердце билось как сумасшедшее, руки тянулись погладить, и, ощутив под горячей ладонью тонкую цепочку, он оттолкнул металл: сейчас ему нужна была плоть, нежная кожа.
Щиколотки у женщины оказались тонкими, одетыми в те самые золотые браслеты, икры — удивительно крепкими, длинными, совсем не похожими на рыхлые телеса проститутки. Чем выше поднимались ладони Амада, тем сильнее кружилась у него голова — от запаха, от тепла чистого тела, от силы, которой был налит каждый мускул.
Он обхватил эти божественные ноги, потёрся щекой и не удержался, лизнул гладкую кожу, и дальше уже не мог оторваться, сходя с ума от терпкого тонкого запаха, от вкуса, наполняющего рот.
Поднималась шёлковая галлабия*, светлела в темноте, обнажая смуглые ноги всё выше и выше… В голове у Амада стоял звон, плыли огненные круги, и, не выдержав медленной пытки, ткнулся он губами — нетерпеливо — в самый низ живота.
Вай! Горе!
Вай! Радость!
Горе — прощай большой куш!
Радость — не надо никого продавать!
Амад засмеялся, тряхнул головой, отгоняя звон в ушах. Но звон продолжался. И пылали огненные отсветы. И послышались крики.
Это не у него в голове, нет!
Он вскочил, ринулся было к пролому, но оттуда выскочил мужчина и упал на камни, пронзённый копьём. Амад растерянно смотрел на дрожащее древко.
Этого же не может быть!
Заржали кони, и Амад бешено заорал:
— Насими! Я иду!
Но крепкая рука ухватила его за плечо, развернула, и в лицо тепло фыркнул Ветерок.
— Насими!
Одним движением он взлетел в седло, подхватил стоящего, и конь прянул вскачь, унося во тьму своих седоков.
– ----------------------------
Примечание:
* Галлабия — длинная, до пят, просторная рубаха.
Глава 8. Имя
Ветерок был без узды, поэтому неслись незнамо куда, лишь бы подальше от страшной резни. Сначала скакали галопом, потом шли шагом, потом остановились.
Спешились.
И едва Амад успел отцепить полупустой бурдюк с водой, как Насими развернулся и унёсся прочь.
— Насими! Вернись! Вернись! — надрывался Амад.
Но в ответ из темноты донеслось лишь короткое ржание, как будто Ветерок простился с хозяином.
Они остались одни посреди пустыни.
Одни.
Вдвоём.
Наедине.
Но горькое же это было свидание!
Амад ломал руки: что случилось? Кто напал на столь надёжно защищённый караван? Как такое возможно? Кто посмел?
Он и не замечал, что выкрикивает вопросы вслух, пока мягкий голос не ответил:
— Гянджуф лютует.
От звука этого голоса Амаду уши будто маслом намазали. Так стало хорошо! Сладкий как мёд, не женский, конечно, пониже, с переливами — как у барса мышцы под шкурой, перекатываются глуховатые созвучия, как гром рокотнул вдали. Что сказал марджим*?
Гянджуф?
— Кто это?
— Наместник эмира в Хораме. Тот, что сидит в Такаджи
Амад заморгал.
О ком говорит тот, кто ещё недавно был женщиной, а теперь вот оказался неизвестным парнем?