Путь слез
Шрифт:
Ночное небо выглядело как плотная черная ткань, густо расшитая мерцающими бриллиантами. Дети уже лежали по постелям и не могли отвести от него глаз.
– Однажды я поведаю вам, о чем говорят звезды, – сказал Петер, – но сегодня ночью я слишком хочу спать.
– Отлично! – ответил из темноты чей-то пискливый голосок.
– Аминь! – добавил другой.
– Ах, вот как, – улыбнулся Петер и устроился на ночлег.
Настало утро, и дети двинулись к деревне Хендег, находящейся в поместье бешеного феодала, лорда Арнольда Гриндельвальдского. Вскоре они уже с трудом взбирались по крутой тропе, ведущей
– Дети, – задыхаясь произнес Петер на ходу. – Впереди за деревьями нас ожидает еще более опасный путь и много снега. Будьте осторожны. Вил, может мы передохнем?
Он остановился, дабы перевести дыхание: из-за разреженного воздуха дышать стало тяжелее.
– Еще чересчур рано. Отдохнем, когда я скажу! – резко ответил парень. – А сейчас я говорю «нет».
Итак, крестоносцы послушно держали путь на перевал через Гримзель. Слышно было только, как они натружено дышат, да еще камень изредка громыхнет под ногами – и все. Ближе к вечеру они вышли из лесистой полосы и стали продвигаться серо-белой горе, которая отмечала начало снежного перевала.
Только поздним вечером Вил позволил отряду разбить лагерь. Они расположились на огромной плоской скале к северу от перевала, и дрожащие дети разбежались по округе в поисках растопки для костра: во множестве расселин утеса гнездились низкие иссушенные кустарники. Едва они расположились на ночевку, как из-за скалы раскатисто прогремел незнакомый голос.
– Bonjour.
Вил обернулся и увидел двух незнакомцев, вышедших из-за большого камня и направлявшихся к ним. Он обратил внимание, что мужчина, приветливо махающий одной рукой, другой ведет понурого осла, груженного полными корзинами и большим, только что убитым оленем. Вил предусмотрительно кивнул в ответ на приветствие.
Человек казался безобидным. Он был дружелюбен и опрятно одет. Вил решил, что он еще молод, – на вид ему не было и двадцати пяти. Волосы его были коротко пострижены, как и аккуратная черная бородка. В общем, человек не состоятельный, но и не без достатка. На нем был яркий плащ из плотной шерсти, добротный и прочный, который ниспадал на кожаные гетры, под стать плащу; одежда ладно сидела на молодом человеке. Однако любопытный взгляд Вила упал к ногам незнакомца, которые были обуты в поношенные деревянные башмаки. Мальчик сделал шаг навстречу путникам.
– Добрый день, чего вам надобно?
– Что-что? Тевтонец? С северных земель, надо полагать? Вил подтвердил его догадку кивком головы.
– Простите мой плохой германский, но позвольте мне представиться.
Крестоносцы стали осторожно подбираться к странникам. Петер следовал позади всех. Человек продолжал говорить и располагающе улыбаться.
– Я Филипп из Клойе, и я здесь по распоряжению аббата. Его друг зарычал.
– Как же, по распоряжению аббата!
Спутник Филиппа выглядел старше по меньшей мере на десяток лет, был шире в плечах и довольно неряшлив на вид. Его густые курчавые волосы топорщились из-под кожаной скуфейки, а лохматая седеющая борода дико трепыхалась на горном ветру. Человек перестал смеяться, чтобы представиться.
– Верно. А я Жан из Ридо, и – mon Dieux – мы не друзья аббатам или бритоголовым монахам.
– Добрые господа, bienvenues, – поприветствовал
– Мой вам поклон. Не желаете отобедать с нами? – предложил Филипп.
Прежде чем онемевшие от неожиданности дети смогли ответить, улыбающиеся путники отвязали от поклажи большую серну и бросили наземь.
– Что такое? Французы, которые разбойничают в лесах императора? – сурово вопрошал Петер.
Незнакомцы неловко переглянулись.
– Ммм… ну, мы просто, хм.
Священник подмигнул, и его лицо растянулось в довольной улыбке.
– Не страшитесь, братья, и добро пожаловать. О малолетнем Фридрихе II я не особо забочусь, а вот пропустить такой пир мне вовсе неохота! – он протянул ладони и положил их путникам на плечи. – Да благословит вас Господь, однако, нам нечем с вами поделиться.
Жан обнял Петера.
– Bon, bon.Отлично. Сегодня ночью нам выпала честь угощать. И мы с радостью разделим с вами трапезу.
Под звуки радостного разговора и под треск жаркого огня мужчины освежевали выпотрошенную тушку зверя и насадили четвертины на длинные вертела. И вскоре огонь лизал румяную сочную оленину острыми кончиками языков.
У детей потекли слюнки. Они нетерпеливо ждали своей доли стряпни: всем своим видом выражали готовность запустить пальцы в обжигающее мясо, до которого было рукой подать. Наконец Жан рывком содрал пылающую полоску с хорошо прожаренного огузка и медленно пережевал его. От показного удовольствия он закатил глаза и улыбнулся во весь рот. Проглотив кусочек мяса, он облизал губы и пальцы.
– О, почти готово, быть может, оставить его на огне еще чуть-чуть… – запнулся он и подмигнул Филиппу. Дети тревожно зашевелились.
– Мне кажется, оно сгодится и так, – вежливо пискнула Гертруда.
– Oui?Разве? – смешливо спросил Жан.
– Э-э-э… да, добрый господин. Думаю, да.
– Тогда за дело! – рассмеялся Жан, согласившись с девочкой. – Oui, oui.Наслаждайтесь, друзья!
Французы торопливо сняли вертела с опор и положили дымящуюся оленину поверх плоского камня рядом с костром. Лети с криками радости ринулись к тушке и принялись разрывать ее вкусное мясо и запихивать себе в рот. Не успели хозяева застолья услышать хоть одно слово благодарности, как ночное яство наскоро превратилось в груду обглоданных костей и хрящей. Наевшись до отвала, крестоносцы расположились на земле, чтобы петь и смеяться в свете костра, забыв под великолепным звездным небом обо всех своих невзгодах.
Петер был радостно взволнован присутствием образованных и повидавших жизнь мужей, и ухватился за возможность обогатить свои познания в философии, астрономии, военном деле и положении Святой Церкви. Дети почтительно слушали их пока все, кроме Карла с Вилом, не поддались теплу и не уснули. Однако Петер противостоял искушению сна, а разговор еще больше взбодрил его и оживил.
– Римская Церковь, – уверенно произнес Филипп, – это заблуждение, развращение Святой воли Господней, ибо нигде в Писании не написано, что какие-то люди должны стоять между Богом и Его творением. Мне не нужен священник, дабы говорить с Богом вместо меня. И никакой римский папа не указ моей душе.