Путь к Вавилону
Шрифт:
Он влил в себя остатки жидкой пищи, не ощущая вкуса. Напротив него какой-то мужик средних лет неспешно и обстоятельно поедал свою порцию с таким видом, что, даже случись сейчас землетрясение, он бы, наверное, не увеличил темп, но и не перестал есть. Ривен чувствовал себя загнанным в угол. Наркотики, это дурацкое кресло, жидкая пища, почтенный возраст всех тех, кто его окружает. Он огляделся и наконец-то заметил Дуди, санитара, в противоположном конце комнаты. Ривен помахал ему рукой.
Дуди, негритос из Лондона, — бывший военный, как и сам Ривен, — состоял
— Здорово, сэр. Как у нас самочувствие?
Ривен беспомощно приподнял брови и приставил указательный палец к виску, щелкнув большим и средним, как курком.
— Вот блин… Это всегда успеется. Не вешайте нос. Чуток продержитесь еще, я вас вытащу! — Он отошел пошептаться с дежурной сестрой и тут же вернулся обратно. — Пойдемте, дружище. Пусть этих старых пердунов откармливают на убой, а мы выберемся на воздух.
Он снова вывез Ривена на улицу, в голубой с золотом день с рекой и деревьями на заднем плане. Ривену вдруг стало как будто легче дышать. От постоянного сидения в кресле ему уже начало казаться, что его легкие сморщились и скукожились. Когда-то, давным-давно, ему довелось немало побегать. Он мог пробежать не одну милю. И легкие работали как кузнечные мехи. Но все его прежние жизненные силы остались там, в пропасти под горой.
— Нате, возьмите-ка, сэр, — Дуди протянул ему карандаш и блокнот. — Утром вы их специально оставили, да? Но я вас понимаю. Иной раз, наверное, очень не хочется с ними возиться.
«Иногда мне так легче», быстро нацарапал Ривен на листке блокнота.
Иногда… Он помедлил. «Иногда мне бывает на все наплевать».
Дуди непривычно серьезно взглянул на него.
— Но ведь на самом же деле — нет, правильно? Все так говорят, но вы, сдается мне, из тех немногих, кто понимает, что в действительности это не так.
Карандаш безмолвствовал. Дуди подался вперед:
— Теперь уже скоро, сэр. Очень скоро из вас повынимают эти поганые спицы. И вы сможете есть нормально, и говорить, и блевануть мне на халат, если вам это будет приятно. — Он вдруг оглянулся через плечо и заговорщически склонился к Ривену. — И что самое главное, мне удастся тогда влить в вас немного пивка. — Он улыбнулся, на мгновение лицо его стало еще безобразней, и обменялся с Ривеном рукопожатием.
Чудо в перьях. Это ты не даешь мне сойти с ума.
Здравомыслие — штука шаткая; неустойчивый мостик между светом и тьмой. Он вспомнил скалы, проносящиеся мимо него вверх. Он удостоился зрелища, которое редко открывается тем, кто потом сможет о нем рассказать.
Он видел смерть.
Я здесь, с ухмылкой сказала Смерть. Я всегда рядом. Я терпелива и поджидаю конца каждой истории. Незваный, но непременный гость.
Очевидно, конец его истории еще впереди.
Ривен безотчетно улыбнулся. Он был готов встретиться с ней и пожать ее руку. Она забирала его с собой. Туда, куда он отправился бы охотно.
Печаль, вновь вскипев, прорвалась наружу. Неумолимая в своих решениях. Она раздражала его, постоянно
Он мотнул головой, — насколько вообще был способен ею двигать, — пытаясь выкинуть из нее и запах вереска, и журчанье горного ручья. Перед мысленным взором стояло лицо: смуглая девушка с густыми бровями и решительно сжатым ртом. Очень молоденькая. Кто она? Возможно, одна из его героинь. Дева из страны преданий и грез.
Неутомимое воображение — штука подчас утомительная.
Он развернул свое кресло. Дуди болтал с одной из медсестер. Лицо ее подозрительно напоминало лицо той девушки.
Это уж слишком. Даже для неутомимого воображения.
Дуди повернулся к нему:
— Похоже, сэр, вас назначили на прием к главному костоправу. Я сейчас вас отвезу.
Ривен кивнул. Улыбка сестры осталась без ответа.
Раз назначили, надо идти. Хорошо-хорошо. Бодрые обещания, это уж непременно. Черт с ним, пусть правит. А вранье он пропустит мимо ушей.
Ривен не заметил, что Моулси наблюдает за ним из тени веранды. И что лицо старика на мгновение стало лицом молодого наблюдательного мужчины.
— Ну, Майкл, вы, похоже, делаете успехи… еще последний укольчик… ну, вот и все.
Он видел лишь яркий свет над головой. Чувствовал ловкие руки, обрабатывающие его лицо; легкий скрежет металла о кость. Как у зубного врача. Странно ощущать, как расслабляется челюсть. Ощущать, что возможно движение.
— Замечательно. Похоже, и шрамика не останется. Если и ноги у вас заживут точно так же, вы еще посмеетесь потом… — Ободряюще улыбнувшись, хирург умолк. — Можете поговорить. Но осторожнее поначалу. Никаких резких движений. Давайте-ка…
Получается. Бляха-муха, ведь получается же!
— Я могу говорить, — хрипло выдавил он. В первый раз за столько месяцев он услышал свой голос. Ему пришлось поднапрячься, чтобы сдержать слезы. Она была последней, кто слышал его — его голос.
— Вам не больно? Не ощущаете неудобства? За исключением общей онемелости, я имею в виду.
Он покачал головой. Как обычно — не больше.
Доктор склонился над ним. Седовласый, орлиный профиль. Большие очки в черной оправе.
— Эй, док, а вы не такой уж урод, в самом деле. — Он усмехнулся, не обращая внимания на боль, что пронзила челюсть.
— Да и вы, в общем-то, тоже. Теперь. Уже почти совсем не похожи на телеантенну. Попробуйте сесть.
Он сел. Нижняя челюсть тут же заныла. Странно так ощущать ее вес, больше ничем не поддерживаемый, — точно маятник, подвешенный к подбородку. Он почувствовал, что у него потекла слюна, и вытер рот здоровой рукой.
— Боже мой, как будто всему учишься заново.
— Так и будет, еще денек-другой, пока вы не привыкнете.
— А все остальное?
Доктор помедлил.
— Боюсь, придется еще подождать. Какое-то время. Вам пока рано начинать ходить, но рука теперь с каждым днем будет набирать силу. Дайте лишь время…