Путь к Софии
Шрифт:
— В Софию прибудет один из самых главных военачальников, — сказала она тихим грудным голосом.
— Это и я знаю, но кто?
— Маршал Сулейман.
— Главнокомандующий?
— Да, ждут его...
Наконец-то он узнал! От нее узнал!
— А когда? Известно ли, когда?
— Через две недели.
— А подкрепления?
— И подкрепления... Большие. Леандр упоминал...
Имя жениха сразу их разделило. Неда отступила еще немного назад, а Андреа подумал: «Мираж скоро исчезнет...»
— Что он сказал? Какие подкрепления?
— Какие-то дивизии.
— Но сколько, сколько? Кто ими командует? Ты не помнишь? Это самое важное!
— Не знаю, —
— Да. Эти сведения нужны мне завтра. Я должен завтра их отправить.
— Так я и думала! — сказала она. — Русским?
— Ты боишься?
— Боюсь. Нет, не за себя! Не смейся! Вчера, прости меня, я не знала, что это так страшно. Ты и вчера смеялся. А когда вечером я узнала про повешенного...
— Не будем говорить о том, что было вчера. И вообще может случиться, что мы больше не увидимся.
Он старался говорить насмешливо, но на этот раз голос его выдал, выдали и глаза: темные, горящие, полные отчаяния. «Уезжаю! Уезжаю!» — говорили глаза.
— Ты уезжаешь?
— Да. Впрочем, не так далеко, как ты! Я должен тебя поблагодарить! За все, — добавил он.
Теперь она могла торжествовать. Она ему доказала. И он ее благодарит. Но Неда не торжествовала. Она смущенно улыбалась и молчала, держа озябшие руки в муфте. Взгляд ее снова упал на доску и на детски-наивную фразу, которую она прочитала бессознательно, войдя в барак: «Le neige est blanc!»
— Neige — женского рода, — сказала она. — И поэтому прилагательное «blanche» пишется с che на конце.
Андреа удивленно обернулся.
— Ну, настолько-то я знаю! — сказал он. — Это писал кто-то из детей.
— Да, да... И как это хорошо... Чисто... и так выразительно! «La neige est blanche». До свидания, Андреа, — сказала она вдруг и подала ему руку.
— Уходишь?
— Да, нужно... Сесиль опаздывает на урок музыки.
— Благодарю тебя.
— Не надо.
— Тогда прощай!
— До свидания, — сказала Неда, выдернула свою руку и быстро пошла к двери.
Он шел следом за ней и молчал, чувствуя, что больше не надо говорить ни слова. И только когда они вышли во двор и увидели белое меховое пальтишко Сесили среди темных грубошерстных одежек других детей, сердце его сжалось от боли. Он почувствовал себя таким же бедняком, как эти дети. И чувство это усиливалось, пока Неда и девочка не скрылись в широко распахнутых воротах Митрополии, пока звон серебряных колокольчиков из фаэтона не заглох за высокой стеной и пока окончательно не исчез мираж.
«La neige est blanche!» — прошептал он. Он не понял, какой смысл она вложила в эти слова, но ему казалось, что они единственное, что ему осталось, и он не переставал их повторять.
Глава 25
Неда, пока она находилась в бараке, не придавала особого значения прочитанным ею на доске словам. Просто они показались ей милыми и чистыми, как сам первый снег, которому она так обрадовалась утром. Но когда она села в кресло в маленькой розовой гостиной итальянского консульства, прозванной «семейной» из-за множества фотографий, развешанных по стенам, когда в ее уши полился поток гамм, разыгрываемых довольно рассеянно Сесиль под замечания стоявшей у нее за спиной синьоры Джузеппины, она вдруг испытала мучительную потребность проанализировать все, что с ней произошло. Она обратилась к самому началу и уже в нем
Да! Она это сознавала. Но при этом испытывала не спокойствие, а тревогу. «Почему же? И в чем я вижу сейчас особое значение тех слов? Чем они меня затронули? — спрашивала себя обеспокоенная Неда. — Может быть, я связываю их с желанием доказать ему, что я люблю свой народ не меньше, чем он? Что тот, у кого чистые мысли, добрые побуждения... Нет, не то. — Она задумалась. — Это что-то другое, ведь я ему уже доказала!»
Громкий голос синьоры Джузеппины прервал ее мысли, но только на мгновение. Сесиль снова заиграла упражнение, а Неда вспомнила, как Андреа схватил ее за руки и, приблизив к ней свое лицо, смотрел ей прямо в глаза. «Что он обо мне думает? Уж не поставил ли он меня на одну доску с Эдной Гордон? Честный человек во всем остается честным, а я к тому же и помолвлена... Может быть, что-то у него и было на уме, но, когда я прочитала ему ту фразу... Да, теперь я уверена, именно это я и хотела ему внушить».
Приняв удобное положение в кресле, она попыталась вслушаться в звуки музыки, но, как ни странно, каждый удар по клавишам, каждая ошибка Сесиль, каждая поправка синьоры Джузеппины снова возвращали ее в тот круг, из которого она стремилась вырваться. И она снова думала об Андреа — на этот раз не только о его словах и поступках, но о нем самом. Главным образом о нем… И как бывало раньше, когда она читала захвативший ее роман, она видела то его горящие глаза, то его руки, то его всего, кинувшегося к ней в неудержимом порыве. То, чего она всегда жадно искала в книгах — неизведанное, дерзкое, всепоглощающее, — нахлынуло на нее теперь, увлекая и завораживая. И она покорялась, отдавалась этим таким новым для нее, таким бурным и странным ощущениям, пока вдруг не спохватывалась, что это непристойно, и не прогоняла мысли об этом прочь. Она замыкалась, восставала против них, а они снова находили лазейки и снова врывались, обрекая ее на сладкие муки.
Вдруг дверь гостиной распахнулась и вбежал Позитано. Он так уморительно жестикулировал, что Неда невольно рассмеялась.
— Вы тут музицируете, и вам невдомек, что где-то сидит человек и работает! — воскликнул он.
— А ты бы закрыл двери, Витторио! — сказала синьора Джузеппина, не переставая отбивать такт.
— Cara mia! А если я не хочу? Если сердце не позволяет мне это сделать? Я выпроводил посетителей — до свидания, идите, сказал я им. И вот я здесь, в вашем распоряжении... Рад вас видеть, моя дорогая Неда! Belissima Сесиль! — воскликнул он и прижал головку девочки к своей груди.
У супругов Позитано не было детей. И привязанность к маленькой дочке Леге, нежность, которая при виде нее неизменно разливалась по лицу маркиза, заставляла его жену страдать, хотя и она любила Сесиль.
— Ну, come state?[22] — спросил он.
— Molto bene, signor marchese[23], — ответила девочка неуверенно, но, увидев, как заблестели его глаза, вся просияла.
— Десять баллов! — воскликнул Позитано. — Десять баллов! А что вы разучиваете? — спросил он и посмотрел в ноты, словно до сих пор не слышал, что играют. — Боже мой! Беппина!