Путь к Софии
Шрифт:
Было уже темно, но благодаря пропуску, который Сен-Клер давно дал Филиппу — точно такой пропуск, дающий право на свободное передвижение по городу в любое время, какой был у всех иностранцев, — семья Задгорских беспрепятственно возвращалась домой. Вез их опять Сали, дожидавшийся перед консульством. Все трое были взволнованы, возбуждены, — сын и дочь поглощены своими мыслями, которыми не хотели делиться, отец, напротив, готов был говорить, говорить без конца.
— Теперь поди попробуй за нами угнаться! — шумно радовался он, зажигая папиросу
— Слышу, папа.
— Ну, что вы за люди! Я не могу усидеть на месте, а она: «Слышу, папа!» Да неужто ты не рада?
— Рада.
— А сказала-то как... Филипп!
— Что, папа?
— И этот тоже словно спит. Ладно, молчите. А я как подумаю о том, что завтра будет... Как пойдет молва по чаршии: так, мол, и так... Бай Радоя дочка стала консульшей! Война? И знать не хочу войны... Если и досюда дойдет, схоронимся в консульстве — и дело с концом! Нас не коснется.
Он помолчал, подождал. Но Филипп курил, а Неда смотрела на далекие фонари.
Радой заговорил снова.
— Деньги у меня есть, имя есть... Торговля идет хорошо... Но, как вы думаете, достаточно ли этого человеку? Эх, детки... Получше пристроить мне вас обоих надо. Тебя за консула, дочка... А ты, Филипп, тоже найдешь себе такую, чтобы она тебе под стать была — по положению, по образованию. Вот тогда я буду доволен! А потом — будь что будет! Этот дурень, что нынче дал себя повесить... кто его знает, чего он там болтал. Язык мой — враг мой! — недаром говорит пословица.
— Прошу тебя, папа!
— Ну ладно, ладно...
Он замолчал, слегка задетый их замкнутостью, решив про себя: они еще молоды и не понимают, что значит породниться в такое время с французским консулом. Но нет, Филипп не так уж непрактичен. Вот только иной раз может сболтнуть лишнее.
— Слушай, Филипп, я что-то не понял, ты вроде повздорил с итальянцем? — спросил Радой.
— А ну его, — ответил раздраженно Филипп. — Я не удивлюсь, если в конце концов он окажется русским агентом!
— Да пускай будет кем хочет! А ты со всеми должен быть хорош... Слушай! — наклонившись к нему, Радой зашептал так, чтобы не услышал возница. — Ты там со своими не больно распускай язык! Видишь, что делается! Будь себе на уме! — добавил он строго.
— Вижу получше тебя! Ты меня не учи, — отрезал Филипп.
От удивления Радой замолчал, внутри у него закипело.
— Ты что? Ты как с отцом разговариваешь? — рассердился было он, но тут же у него отлегло от сердца и он сказал поучительно, погрозив ему пальцем: — На свете все непрочно, сынок! Только гора нас разделяет, подумай!
— Англия никогда не проигрывала.
—
— Сулейман? Главнокомандующий? Что с ним? — обращаясь к Неде, спросил Филипп.
— Ничего, — ответила она.
— Как ничего? Ведь вы что-то о нем говорили?
— Может быть, и говорили что-то. Не помню. — Она лгала не дрогнув, глядя ему прямо в глаза. Что-то в ее голосе показалось Филиппу чужим, и это задело его. Но тут фаэтон остановился у их дома, как раз под фонарем.
— Вот так-так! Ворота открыты! — сказал сердито Радой. — Ну, въезжай тогда! Ваш дед совсем из ума выжил. Так нас и обворовать недолго...
Он не договорил. У дверей дома стоял спиной к ним какой-то мужчина. Когда он к ним повернулся, они при свете фонаря узнали в нем капитана Амира. За ним стояла, кутаясь в пеньюар, провожавшая его Маргарет Джексон.
— А я как раз думал, на чем мне ехать... Вот так удача, — подойдя к ним, сказал турок. Его глаза бесцеремонно разглядывали Неду, которая выходила из фаэтона. Амир кивнул Маргарет, что-то пробормотав на прощанье, чего Радой не понял, и вскочил в фаэтон.
— Поехали, Сали! — крикнул он.
Сали устало щелкнул кнутом и натянул поводья.
Амир откинулся на спинку сиденья. Глаза его еще раз остановились на растерявшейся от этой неожиданной встречи Неде, и он улыбнулся.
— Спокойной ночи, бей! Приятных снов! — кланяясь вслед отъехавшему фаэтону, крикнул Радой.
Посмеиваясь и ругаясь про себя, он запер ворота в то время, как его сын и дочь, оба смущенные, каждый по-своему, вошли в дом, куда только что скрылась Маргарет.
Глава 22
А в доме их соседей Будиновых было тревожно. Старый Слави — человек стеснительный, чтобы не выдать, как он расстроен, хмурился, то и дело одергивал маленького Славейко и строго покрикивал на Андреа, который и был причиной его волнения.
«Волосы встают дыбом, как подумаешь, что могло случиться», — говорил он себе, когда за ужином разговор опять вернулся к тому, что произошло утром на укреплениях.
— Хватит, Коста! Больше не рассказывай! Не расстраивай мать! — прикрикнул Слави. — Что мы, не знаем его, что ли? Непутевую голову! Еще не известно, чем это для него кончится!
— А как я, по-твоему, должен был поступить? Может, как те трусы? — вспыхнул Андреа, швырнул вилку и отодвинулся от стола. — Бедняга Тодор так и остался один... Это они повинны в его смерти, они!
— А что они могли сделать? Это тот рябой чауш повинен, полицейские, офицер! — рассердился Коста. — Да еще Амир, откуда он только взялся на нашу голову.