Пустыши

ПУСТЫШИ

Грейди Хендрикс

Все устремляются к выходу, когда паром стукается о причал, наполняя воздух запахом солярки. Подростки в солнечных очках и шортах отвязывают швартовы. У всех слишком много сумок, и все пахнут солнцезащитным кремом — будто это начало любого лета на острове Джекл. Те ребята вон там, у которых из блютуз-колонки, пристегнутой к их тележке, гремит Espresso , могли бы врубить Watermelon Sugar , Uptown Funk

или даже — о боже, то лето, когда мы купили дом — Happy . В тот год от Happy было не сбежать.

— Хватит толкаться, — ноет Каллум.

— Я не специально, — отвечает ему Зи. — Меня толкают.

Кэл перехватывает свою сумку, шоппер, рюкзак и телефон, который, как его уже предупредили, последний для него в этом году, и я буквально вижу, как он выскальзывает у него из рук и падает в воду. Но с ним всегда нужно действовать через намёки.

— Кэл, — осторожно говорю я, — может, положишь телефон в карман, пока мы садимся на паром?

С облегчением вижу, как разум побеждает и он засовывает его в шорты.

— Я потею, — жалуется он.

Зи стерпит что угодно, но Каллум всё ещё ноет, ожидая, что кто-то исправит все неисправимые вещи за него. Но я понимаю. Он хочет уже быть в доме. Мы все хотим.

— Папа встретит нас с тележкой, — говорю я, пока мы выходим на солнцепёк, таща рюкзаки, чемоданы на колёсиках и переполненные сумки, которые так и норовят задеть всех вокруг.

Нам всего-то нужно пережить паром, встретить Стивена у пристани, добраться до дома, распаковать вещи, сбегать за продуктами — и потом восемь недель ничего не делать. Даже возвращаться на материк не придётся.

— Это миссис Литвак? — спрашивает Зи, и я слежу за её взглядом.

Шерри Литвак стоит у выхода с парома, но волонтёр в оранжевом жилете преграждает ей путь, слава богу. Нельзя же ожидать, что ребята, проверяющие билеты, справятся с Шерри Литвак. ОхБэ стоит перед ней, переминаясь, не давая ей присоединиться к толпе.

— Но почему я не могу сесть на паром? — спрашивает Шерри так громко, чтобы все слышали. — Я купила билет.

Мы проходим мимо как можно быстрее. Её глаза слишком блестят, а улыбка слишком напряжённая.

— Мои друзья ждут меня у пристани, — говорит она, смеясь неестественно громко, будто не верит такому неудобству. — Они меня ждут.

И это точно неправда. Никто в Вуд Бриз не хочет видеть Шерри Литвак в этом году. Потом она остаётся позади, а мы заходим на паром.

— Так неловко, — говорит Каллум, и я с ним полностью согласна.

— Так мужики и поступают, — говорит Том Докс, сидя под гирляндами на нашей задней веранде и вскрывая устрицы отвёрткой. — Если с машиной что-то не так, они открывают капот и смотрят на двигатель. Они не врубаются, на что смотрят и что с этим делать, но у них есть это пещерное желание стоять и изучать.

Он покачивает отвёрткой, пытаясь раскрыть створку устрицы. Я готовлюсь к тому,

что он воткнёт её себе в руку.

— В современных машинах двигатель даже не видно, — говорит Стивен, вынося поднос с замороженными маргарита. — Мы брали машину напрокат, чтобы поехать на свадьбу, я открыл капот, чтобы показать Каллуму, а там всё закрыто кожухом.

— Это театральная мужественность, — говорит Том Докс, и его напряжённый голос смягчается, когда устрица с влажным хлюпающим звуком раскрывается.

Он протягивает её мне.

— Мой отец так делал — осторожно, эта с песком — его отец так делал, наверное, и его отец тоже.

Стивен раздаёт маргариты, безалкогольные — детям. Том Докс пьёт только IPA, и Стивен приносит ему свежую банку.

— Мой тоже, — говорит Стивен. — Как будто налоговый юрист из Чикаго разбирается в машинах.

Том Докс отпивает пиво и вытирает грязную руку о карго-шорты.

— Наверное, ещё с тех времён, когда были кареты, — говорит он, сглатывая отрыжку. — Не знаю, что они там делали с лошадьми. Наверное, смотрели им в задницу.

При слове «задница» Каллум резко поднимает голову, проверяя нашу реакцию. Он в том возрасте, когда дети изучают нас, как домашку, выискивая подсказки. Я смеюсь. Стивен смеётся. Даже Зи смеётся. Каллум облегчённо улыбается, запоминая на будущее: «задница» — нормально.

Устрица на вкус как Атлантика, и в ней действительно песок. Конечно же. Том Докс так и сказал.

Отец Стивена умер, когда Зи была совсем малышкой. Он твердил, что всё в порядке, но я чувствовала, как он отдаляется с каждым днём. Потом однажды утром Том Докс появился у нашей сетчатой двери и позвал Стивена прогуляться по пляжу. С каждым днём их прогулки становились длиннее, пока я кормила Зи, и я не знаю, о чём они говорили, но однажды Стивен вернулся к нам. Том Докс — хороший человек.

Он остаётся на партию в «уно» . После его ухода Каллум спрашивает:

— Ты правда думаешь, он знает Илона Маска?

— Кто это сказал? — спрашивает Стивен.

— Все говорят, что он был, типа, первым инвестором Uber.

Каллум сейчас очень интересуется тем, как люди зарабатывают деньги.

— Думаю, он заработал на чипах, — говорю я.

— Редкоземельные металлы, — добавляет Стивен, прихлёбывая красный вермут. Мне не нравится, какой вкус он оставляет у него во рту, но здесь, на острове, он пьёт его почти каждый вечер. — Поэтому он и может себе позволить такой дом.

Все знают про дом Тома Докса — первый «мак-особняк» в Вуд Бриз. Он слишком большой, слишком кондиционированный, слишком похож на материковый. Все ноют, что это знак — всё изменилось навсегда.

— Он сказал, мы можем прийти завтра поплавать, — говорит Калоум.

— Правда? — оживляется Зи, потому что, конечно, детям нравится дом Тома Докса — там же бассейн.

Я люблю Тома Докса, но не понимаю, зачем бассейн, если живёшь у пляжа.

После того как дети ложатся спать, мы с Стивеном сидим, глядя на звёзды. Таких звёзд не увидишь в Бруклине.