Пустыня
Шрифт:
Клубничка. Славной ягодой принято обозначать мерзкое. Есть в слове дикая доля пошлости.
Как возможна ласка без предварительного глубокого проникновения друг в друга — на уровне ощущений, обоюдного познания, даже каких-то частных мнений, казалось бы, даже и не очень важных? Я уверена, что мы все ведем такой разгульный образ жизни вовсе не потому, что нам этого так уж хочется. Просто убеждаем друг друга, что так и бывает, что так и нужно.
Я часто чувствую себя пешкой в игре в шашки, или даже, может быть, в карточной игре. И то, что пешка там, на восьмой линии, до которой попробуй ещё добраться, когда нами (да и мы сами) так легко жертвуют,
Морок. Марево. Моё вселенское одиночество — всего лишь следствие того, что я отваживаюсь его ощущать. Я бы тоже могла пуститься в густой туман ложного опыта, убедив себя: так и надо.
Есть целые сферы ложного опыта. Мы что-то слишком охотно питаемся суррогатами за неимением пищи. Отдых на курорте — тоже из круга ложного, как и всякое туристничанье, бесцельные поездки, лишние встречи, а равно — всевозможные семинары по самосовершенствованию и «духовному росту», для русских — медитация, для ненцев — водка, и так далее. Перечисление уходит в дурную бесконечность. Ну и, конечно, посещение музеев, которые лежат вне сферы наших прямых интересов.
Я находилась по музеям, и до сих пор отчетливо помню ужас, охватывавший, когда топочущее стадо любопытствующих перебегает от экспоната к экспонату, не успевая толком рассмотреть ни один. В детстве никто не объяснил, что посмотреть всё — нельзя, равно как и всё вспомнить, и я пыталась быть честной, как будто в распоряжении вечность. Рассматривала детали отошедшей жизни, стараясь вобрать в память каждую линию давно никем не надёванного парчевого платья, отставала от группы, молодая мама сердилась. Она всегда воспринимала меня как взрослого человека, почти анекдотично, и сердилась поэтому, как на взрослую. Я целую минуту упрямо разглядывала чашу с вделанными в неё рубинами и какими-нибудь яхонтами. Она не стоила беглого взгляда — или заслуживала внимательного рассмотрения. Что-нибудь одно.
Потом я рисовала, слюнявя карандаш и стараясь изо всех сил. Я всё рисовала. Балет, показанный по телевизору, а также выступления наших фигуристов. Спектакль, увиденный в детском театре. Сны. Подводный мир, показанный в какой-то передаче. Всяких личностей с эстрады. Подозрительных.
Даже республики Союза в обликах разноплеменных девушек были запечатлены мной. Англия в виде чопорной старушки с большими часами на цепочке. США в качестве неприятного парня в футболке и кепке и с сигаретой. По этим рисункам можно изучать весь набор комплексов взрослых людей того времени, которые я опосредовала таким образом.
Потом творческая энергия перекинулась в другое русло. Переросшему огурцу вкручивались уши-щепки и проволочный хвост, выколупывались глаза и вырезался ротик — получалась упитанная крыса. Казалось, если в течение дня не слепишь какого-нибудь нового цынцегры — не исполнишь некий важный урок. Позднее примерно то же было и с дневниками, хотя не совсем.
В голове у меня — непрерывный канкан. Думаю, и писать я стала потому, что слишком уж много мыслей толпится в голове, требуя выхода. А так как по натуре я довольно стеснительный, даже застенчивый человек — не станешь ведь докучать своими излияниями ближним, да и какой ближний выдержит — пришлось обзавестись на первых порах блокнотами и тетрадями, а там уж дело дошло и до компьютеров.
Файлы! Вот что не копит в себе пыли, их невозможно взять в руки, ощущая преходящесть и
Попалась на глаза коробка с письмами, которыми обменивались родители со своими родителями, когда сами они были молоды, и дед был ещё жив. Мы, подрастающее поколение, тоже слали письма, скрепленные самолично выдуманными и рисованными от руки печатями — я нашла коробку и, как всякий прирожденный архивариус, вдохновилось. Вот, подумалось, сюжеты для будущих исканий и размышлений о прошлом, да будет благословенна каждая пылинка, коснувшаяся пожелтевших связок бумаги.
Вскоре стало понятно, лишь мои внуки (при удачном стечении обстоятельств) будут в силах прочесть всё с бесстрастием историков. Я не смогла толком прочитать ни строчки. Такое бывает при чтении интимных записок, от которых отстранился, но не в достаточной степени. То накрывал какой-то болезненный, в нос, от смущения, смех, то пульсировал стыд, то начинала дребезжать и биться нить непонятного сожаления где-то внутри. Слишком всё живо оставалось, слишком непосредственны ощущения.
Так постоянно скользишь за прошлым, бежишь, не успевая схватить его за хвост, и вечно оно оказывается впереди тебя, как о том писал еще Фицжеральд в «Великом Гэтсби».
Неужели настанет время, когда точно с тем же сожалением и смущением можно будет начать открывать и закрывать то, что ещё слишком живо, слишком недавно было — теперешние компьютерные файлы и папки, и от них будет исходить ощущение прошлого, давнего прошлого, ну, почти такого же давнего, как от живой хрустящей или пожелтелой бумаги?
Разве что файлы не только не пахнут, но и не желтеют…
После разрыва я всё думала, в какой момент не туда повернуло? Перебирала в памяти лица. Одно из них особенно ярко вставало перед внутренним взглядом. Я вообще очень ясно вижу этим самым внутренним зрением. Иногда ярче, чем реальным.
Вот в Москве как-то позвонил человек, с которым мы успели увидеться лишь однажды: знакомство было электронно-заочным. Он сказал, представь, я увидел нынче такую картину: берег моря, песок.
Я тоже увидела, сразу, будто переместилась, и ветер дул южный. Не так-то сложно представить: море, песок. Каждый видел хоть раз, а я родилась в таких краях… Там был камень, правда, а не песок, обкатанный волной камень, облизанный морем берег.
И шум телефонной трубки был похож на шум раковины, если приложить к раковине другой, ушной. И моря, в общем-то, нет нигде, а только перед глазами, да и море-то вклинилось между зрачком и плоскостью стола — за столом я сидела, и дивилась, как такое большое пространство бирюзовой воды уместилось в тридцати сантиметрах, отделяющих от столешницы.