Пусть льет
Шрифт:
— Да, — сказал он, совершенно не понимая, что тут можно сказать еще.
— Я спорила с ним до хрипоты, стараясь убедить его, чтобы он позволил мне сюда приехать. Конечно, он был целиком и полностью за то, чтобы приехать самому с бандой подонков из порта и рискнуть забрать деньги силой. Потому что, очевидно, легальными способами он сделать этого не может. Но я думаю, теперь он понимает, насколько детская это была мысль. Я его убедила в том, насколько лучше будет, если я уговорю вас вернуться по собственной воле.
Даер подумал: значит, Эшком-Дэнверз — ее старинный друг. Он ей пообещал долю от всего, что она
— Это не обсуждается, — коротко сказал он.
— О, вот как? — воскликнула она, сверкнув глазами. — Потому что маленький мистер Даер так сказал, я полагаю?
Он вспыхнул:
— Вот именно, черт возьми!
Она подалась к нему:
— Из-за чего, по-вашему, я сюда приперлась, чертов, чертов вы дурень, самодовольный вы идиот? Боже!
— Не знаю. Сам этим вопросом задаюсь, — сказал он, швыряя окурок в очаг.
— Я приехала… — она помедлила, — потому что нет дуры больше меня, потому что по какому-то отвратительному дефекту моего характера, я… потому что я отчего-то… позволила вам мне понравиться. Бог знает почему! Бог знает! Как вы считаете, я приперлась в такую даль только для того, чтобы помочь Ронни вернуть его деньги? — («Да запросто», — подумал он.) — Он лучше приспособлен для облав, чем я, у него банда головорезов с Марсы. — («Ничему из этого сама она не верит. Она считает, что может это провернуть лучше», — сказал он себе.) — Я здесь потому, что Ронни мой друг, да, и потому, что мне стоило бы помочь ему вернуть то, что ему принадлежит, что вы у него украли. — (Ее голос немного дрогнул на слове украли.) — Да, разумеется. Все это. И еще я здесь потому, что единственное, что поможет ему, так уж вышло, поможет и вам.
— Принесет пользу моей душе, я знаю. Прийти и во всем признаться как на духу.
— Вашей душе! — рявкнула она. — Нахер вашу душу! Я сказала — поможет вам. Вы вляпались. И чертовски хорошо знаете, до чего глубоко вы вляпались. И без помощи отсюда не выберетесь. Я очень хочу вас из этого вывести. И если уж надо быть до конца откровенной, не думаю, что это сможет или захочет кто-то другой.
— О, я знаю, — сказал он. — Я и не рассчитываю, что кто-то станет на меня деньги собирать. Мне никто не поможет. Прекрасно. Как же вы сможете?
— Вы не думаете, что Луис в Танжере кое-кого знает? Вопрос в том, чтобы перевезти вас и деньги через границу. Как бы там ни было, я позаимствовала дипломатическую машину. С номерами дипкорпуса они обычно просто проезжают. Но даже если мы не проедем, обо всем уже позаботились. Риска для вас не будет.
— Не будет риска! — повторил он, коротко хохотнув. — А в Танжере?
— Ронни? Что он может сделать? Уверяю вас, он будет в таком восторге, что снова видит свои деньги, что он…
Он перебил ее.
— Не то, — сказал он. — Это меня не беспокоит. Я просто думаю.
На миг она показалась озадаченной.
— Вы не о чеке ли, который приняли от этой отвратительной русской бабенки?
— Ох господи, — простонал он. — Есть ли такое, чего вы не знаете?
— В смысле, танжерских сплетен — нет, дорогуша. Но про это все знают.
— Полагаю, да, — сказал он.
Это решение, подумал он, но неверное, потому что отменит все, что он создал. Все должно быть, как он сделал, сказал он себе. Он знал, каков другой путь.
— Мы не могли бы выпить чаю перед отъездом? — внезапно осведомилась Дейзи. — Было бы полезно. — («Она не понимает», — подумал он.)
— Я не еду, — сказал он.
— Ох, дорогуша, не упрямьтесь. — (Он никогда не видел у нее таких больших и серьезных глаз.) — Уже поздно. Вы чертовски отлично знаете, что едете. Вам больше ничего не остается. Беда в том, что вы просто не можете решиться на встречу с Джеком и Ронни. Но вам придется с ними встретиться, только и всего.
— Говорю вам, я никуда не еду.
— Чушь! Чепуха! Ну перестаньте! А то меня будет тошнить от вашего страха. Нет ничего отвратительнее мужчины, который боится.
Он неприятно рассмеялся.
— Ну давайте же, — сказала она успокаивающе, как будто каждая фраза, произнесенная ею, немного преуспевала в его убеждении. — Сделайте хорошего горячего чаю, мы с вами выпьем по чашечке. А потом вернемся. Вот так вот все просто. — Ей пришла в голову новая мысль, она впервые оглядела комнату. — А где мальчик Бейдауи? Нет, его я взять с собой не могу; ему придется добираться самостоятельно, но, осмелюсь сказать, это невелика загвоздка.
Из-за того что происходившее последние полчаса имело место в мире, настолько абсолютно отличном от того, в котором он жил (где горный ветер дул и гремел дверью), этот мир тут, как нечто им же изобретенное, отступил, стал маловероятен, мгновенно изгладил себя. Он перевел дух, ничего не сказал. В то же время быстро глянул через плечо в сторону кухонной двери и почувствовал, как болезненно шевельнулось сердце в груди. На миг глаза его открылись очень широко. Затем он посмотрел ей в лицо, нахмурившись и не позволяя векам слишком быстро принять естественное для них положение.
— Не знаю, — сказал он, надеясь, что выражение его лица будет истолковано не иначе как обыкновенной заботой; от ветра дверь немного распахнулась наружу, и в щели показалась беспомощная рука. — Я его весь день не видел. Его не было, когда я проснулся.
Теперь его сердце неистово билось, а внутренность головы толкалась в череп, словно пробиваясь сквозь хрупкую стену. Он попробовал сыграть с собой в прежнюю игру. «Это неправда. Он там не лежит». Не получалось. Он твердо это знал, даже не глядя повторно; с играми все кончено. Он сидел в комнате, он был центром ситуации, все подробности которой осознавал; само присутствие руки сообщало ему неколебимую уверенность, убежденность, что его существование вместе со всем, что в нем есть, реально, прочно, неопровержимо. Позднее ему удастся смотреть на это знание прямо, без невыносимой, разрывающей муки, но теперь, в начале, сидя рядом с Дейзи в комнате, где зародилось это знание, оно было чрезмерно. Он вскочил на ноги.